| Но какая тишина, если не считать этих разговоров, ни дуновения, это подозрительно, тишина, предшествующая жизни, нет-нет, не все время, это как липкий ил, это рай, было бы раем, если бы не шум, жизнь пытается сюда проникнуть, нет, пытается вытащить его отсюда, или пузырьки лопаются вокруг, нет, здесь нет воздуха, воздух существует, чтобы в нем задыхаться, свет, чтобы ничего в нем не видеть, вот куда он должен идти, туда, где никогда нет мрака, но здесь тоже нет мрака, нет, здесь мрак, а серый свет- от них, от их светильников. Когда они уйдут, когда они замолчат, станет темно, ни звука, ни проблеска, но они никогда не уйдут, нет, они уйдут, возможно, они замолчат и уйдут, в один прекрасный день, в один прекрасный вечер, медленно, уныло, гуськом, отбрасывая длинные тени, к своему хозяину, который накажет их или пощадит, третьего не дано, там, наверху, тем, кто терпит неудачу, наказание или прощение, так говорят. Что вы сделали с сырьем? Оставили. Но когда их спросят, заделали они дыры или нет, они ответят: Заделали, или: Не заделали, или одни ответят: Заделали, а другие: Не заделали, одновременно, не зная, какой ответ угоден хозяину. Оба ответа уместны, и утвердительный и отрицательный, ибо, если угодно, они заделали дыры, а если не угодно, не заделали, поскольку они не знали, отбывая, нужно ли заделывать дыры или, наоборот, оставить их широко зияющими. И потому оставили в дырах свои фонари, многочисленные фонари, чтобы дыры не могли затянуться, вроде гончарной глины, мощные фонари, зажженные и направленные внутрь, чтобы заставить его думать, что они еще здесь, несмотря на молчание, или что серый свет – естественный, или чтобы он страдал по-прежнему, ибо он страдает не только от шума, но и от серого цвета, от света, он должен страдать, так предпочтительнее, или чтобы они могли вернуться, если хозяин прикажет, а он не знал, что они уходили, словно он может узнать, или просто по той причине, что они не ведают, что делать, то ли заделать дыры, то ли оставить их заделываться самостоятельно, как дерьмо, вот-вот, наконец-то нашлось подходящее слово, надо только искать, искать без всякой надежды, чтобы в конце концов наверняка найти, методом исключения. Довольно о дырах. Серый цвет ничего не означает, серое молчание не обязательно временное затишье, которое так или иначе минует, оно может быть окончательным, а может и не быть. Однако фонари, оставленные без присмотра, не будут гореть вечно, совсем наоборот, они погаснут, мало-помалу, некому будет их подзаряжать, и они рано или поздно умолкнут. Тогда станет черно. Но с черным цветом дела обстоят точно так же, как с серым, чернота ничего не говорит о природе тишины, которую она, так сказать, сгущает. Ибо они могут вернуться, долгое время спустя, когда фонари уже погаснут, тщетно оправдываясь много лет перед хозяином, но так и не сумев его убедить, что ничего невозможно сделать, с Червем, для Червя. И тогда все начнется, разумеется, сначала, и он так и не узнает – при черном молчании или при сером, он не может знать, пока молчание длится, окончательно оно или всего-навсего временное затишье, и что это за затишье, когда он должен слушать, напрягать слух, пытаясь услышать отголоски прежних молчаний, пребывать в постоянной готовности к следующей серии боли от новых раскатов грома. Но Червя не следует путать с тем, другим, хотя это на самом деле и не имеет никакого значения. Ибо тот, кому однажды довелось слушать, будет слушать всегда, независимо от того, знает он, что ничего больше не услышит, или не знает. Другими словами, а им нравятся другие слова, в этом нет сомнения, молчание, однажды нарушенное, никогда более не станет полным. Значит, нет никакой надежды? Боже упаси, нет, что за мысль! Слабая, возможно, от которой никакого толку. Но память подводит. И если есть только один из них, он отправится в одиночестве к своему хозяину, и его длинная тень последует за ним через пустыню. Это пустыня, вот новость. Червь увидит в пустыне свет, дневной свет, пустынный день, день, когда его схватят, здесь так же, как и везде, но они это отрицают, они говорят, что здесь чище и светлее, а что толку, о, пусть это не Сахара или Гоби, есть ведь и другие пустыни, важен озон, поначалу, да, безусловно, и в конце тоже, он стерилизует. |
