| Доходить до такой крайности никто его не просит. Достаточно открыть, без дальнейшей помощи извне, облегчение, приносимое бегством от самого себя, и больше ничего, далеко он не уйдет, нет необходимости идти далеко. Просто обнаружить в самом себе замену тому, что он есть, без всякой вины. Подражать гусару, лезущему на стул, чтобы сподручнее было поправить перо на кивере, это самое малое, что он мог бы сделать. Никто не просит его думать, просто страдать, всегда одинаково, без надежды на конец, чего проще. Нет нужды думать, чтобы отчаяться. Согласимся на однообразие, оно стимулирует. Но как его обеспечить? Неважно, неважно как, они делают что могут, доступными средствами: голос, немного света, бедняги, именно за это им платят, они говорят: Ничуть не сильнее, ничуть не слабее, ничего, в общем неплохо, надо только продолжать, когда-нибудь он поймет, в один прекрасный день он вздрогнет, легкая судорога, сужение зрачка, и он наш. Постоянно бодрствовать и ничего не видеть, прислушиваться к стону, так и не слышному, жизнь тоже не из завидных. Но так они живут. Он на месте, говорит хозяин, где-то там, делайте, как я велю, доставьте его мне, мне не хватает его для славы. Последнее усилие, еще одно, вот так, хорошо, каждый раз словно последний, только так и можно удержаться. Глоток затхлого воздуха, и двинулись, скоро вернемся. Вперед! Легко сказать. Где перед? И почему? Грязная шайка липовых маньяков, они знают, что я не знаю, они знают, что я тут же забываю все, что они говорят. Эти маленькие паузы – тоже дешевый трюк. Когда они замолкают, я тоже замолкаю. Мгновение спустя, я отстаю от них на мгновение, я помню мгновение, на протяжении мгновения, то есть достаточно долго, чтобы выпалить все в том виде, в каком получаю, одновременно принимая следующую порцию, но это не мое дело. Ни одно мгновение я не могу назвать своим, а они еще хотят, чтобы я знал, где повернуть. О, я знаю, что бы я знал и куда бы я повернул, если бы имел голову, которая соображает. Пусть они напомнят мне, что я делаю, если хотят, чтобы я что-то делал. И тон, и слова, все, чтобы убедить меня, будто они мои. Вечно одни и те же уловки, с того самого момента, когда им взбрело в голову, что мое существование – всего-навсего вопрос времени. Полагаю, что в памяти моей были провалы, терялись целые предложения, нет, не целые. Возможно, я не расслышал ключевое слово, разгадку всего дела. Разумеется, я его не понял бы, но произнес бы, а это единственное, что требуется, это свидетельствовало бы в мою пользу, в следующий раз, когда они будут меня судить. Так-так, выходит, что они судят меня, время от времени, они ничего не упускают. Возможно, когда-нибудь я узнаю, в чем я виноват. Сколько нас здесь всего, в конце концов? И кто сейчас рассуждает? С кем? О чем? Пустые головоломки. Так пусть же они вложат наконец в мои уста те слова, которые спасут меня или погубят, и довольно об этом, никаких больше разговоров, ни о чем. Но это мое наказание, мое преступление и есть наказание, за это меня и судят, я искупаю вину отвратительно, как свинья, бессловесный, ничего не понимая, пользуясь исключительно их словами. Они упрячут меня в тюрьму, я уже в тюрьме, я всегда был в тюрьме, я слышу все, каждое слово, которое они говорят, это единственный звук, словно я разговариваю сам с собой, вслух, громко, впрочем, трудно понять, откуда доносится голос, который никогда не замолкает. Быть может, здесь есть и другие кроме меня, темно, как и должно быть, тюрьма не обязательно одиночная, возможно, у меня есть товарищ по несчастью, любящий поговорить или осужденный говорить, сами понимаете, все возможно, вслух, громко, непрестанно, но я не думаю, чего не думаю? что у меня есть товарищ по несчастью, вот что, это удивило бы меня, они ненавидят меня, но не до такой степени, они говорят, что это удивило бы меня. Кажется, я дремлю, время от времени, с открытыми глазами, но это ничего не меняет, никогда. Провалы, постоянные провалы, голос замолкает, голос не доносится до меня, какая разница, возможно, это важно, результат один, а какой именно, не важно, в виде исключения. |
