| А пока немного жизни, из жалости, сейчас или никогда, небольшое воодушевление, оно ни к чему не приведет, ни на йоту, да и неважно, мы не лавочники, кто знает, кто-нибудь знает, нет. Может быть, Махуд вылезет из своей урны и отправится на Монмартр, ползя на животе и распевая; Я иду, я иду, и в душе моей восторг. Или Червь, старина Червь, возможно, он не сумеет больше вынести своего неумения, своего неумения больше выносить, жаль было бы пропустить такое. Будь я на их месте, натравил бы на него крыс, водяных, канализационных, они самые лучшие, нет, не слишком много, десятка полтора, это помогло бы ему решиться, тронуться с места, и как это подойдет к его будущим свойствам. Нет, ничего не выйдет, крысе там не выжить ни секунды. Но бросим еще один взгляд на его глаз, на него стоит посмотреть. Красноват, пожалуй, мокроват, он столько отливал, зато появился проблеск, чуть не сказал разума. Не считая всего этого, такой же, как всегда. Слегка выпучен, пожалуй, более парафимозно шаровиден. Кажется, слушает. Он слабеет, это неизбежно, тускнеет, давно пора придумать что-нибудь для полного извлечения его из глазницы, через десять лет будет поздно. Ошибочно, конечно, с их стороны говорить о нем как о действительно существовавшем, в конкретном месте, тогда как в настоящий момент он существует только мысленно. Но пусть они дойдут до предела своего недомыслия, тогда, возможно, они вернутся к этому вопросу, стараясь не опозорить себя употреблением терминов и понятий, доступных пониманию. И случай Махуда тоже был изучен недостаточно. Можно испытывать нужду в подобных созданиях (будем считать, что их двое) и даже подозревать, что они реально существуют, но зачем же исследовать их так грубо, так вслепую. Небольшое размышление показало бы им, что час говорить не только не пробил, но, возможно, никогда и не пробьет. И тем не менее говорить они вынуждены, молчать запрещено. Почему же тогда не поговорить о чем-нибудь таком, чье существование представляется в какой-то мере установленным, и о чем можно разглагольствовать, не краснея через каждые тридцать-сорок тысяч слов из-за необходимости использовать подобные обороты, и о чем, можете не сомневаться, с незапамятных времен мололи самые бойкие языки – это было бы предпочтительнее. Старая история, они хотят, чтобы их развлекали, пока они делают свою грязную работу, нет, не развлекали, успокаивали, нет, и не это, утешали, нет, совсем не то, не имеет значения, получив результат, они ничего не добьются, ни того, чего хотят, не зная точно, чего именно, ни той непонятной пакости, для которой они предназначены, старая история. Как вы думаете, это та же самая банда, о которой шла речь чуть раньше? Что тут думать, если они сами не знают, кто они, где они, что делают и почему все идет так скверно, так омерзительно, так-то. И потому они громоздят гипотезы, одна рушится на другую, это по-человечески, какому-нибудь раку ни за что так не суметь. В хорошеньком положении мы все, вся команда, возможно ли, что мы в одной лодке, нет, мы все в хорошеньком положении, но каждый в своем собственном. Со мной самим ужасно напортачили, до них это начинает доходить, на мне все держится или, лучше сказать, вокруг меня, гораздо лучше, все вращается, тяп-ляп, конечно, не возражайте, все вращается, я главный, я нахожусь в центре, и на меня плюют все, кому не лень. О, этот невнятный голос и эти мгновения спертого дыхания, когда все неистово слушают, а голос снова начинает мямлить, не зная, чего он хочет, и снова крошечная пауза, и снова слушаешь, а что, неизвестно, признаки жизни, возможно, наверняка, кто-то подает признаки жизни, ничему не нужные, несомненно, хоть бы это прекратилось, наступил бы покой, нет, слишком бы хорошо, слушаем дальше, голос, признак жизни, не выдаст ли кто-нибудь себя, не появится ли что-нибудь еще, что угодно, что еще может появиться, кроме признаков жизни, падения хвойной иголки, шелеста листа или чуть слышного крика, издаваемого лягушками, когда коса рассекает их пополам или когда их в прудах пронзает острога, примеры можно умножить, даже нужно, но нет, нельзя. |
