| Неплохо, наверное, было бы ослепнуть, слепые лучше слышат, мы сегодня сыплем сентенциями, про запас у нас имеются даже настройщики роялей, они ударяют «ля», а слышат «соль», две минуты спустя, в любом случае ничего не видно, глаз оставлен по недосмотру. Но это говорит не Червь. Пока, никто не спорит, это было/бы ни к чему. Собственно говоря, и не я, Махуд же – известный молчальник. Но дело совсем не в этом, в настоящий момент, никто не знает в чем, но не в этом, пока. Ах да, забавная штука происходит с глазом, он плачет по малейшему поводу, из-за каждого «да» и каждого «нет»; «да» – заставляет его рыдать, «нет» – тоже, «возможно» – более всего, в результате чего основания этих приговоров остаются без должного внимания. Махуд тоже, я хочу сказать, Червь, нет, Махуд, Махуд тоже великий плакальщик, не помню, говорил ли я об этом, его борода буквально не просыхает, очень забавно, но, главное, это не приносит ему ни малейшего облегчения, да и от чего его облегчать, бедняга холоден как рыба, не способен даже проклясть своего создателя, он плачет чисто механически. Однако пора забыть Махуда, о нем вообще не стоило упоминать. Вне всякого сомнения. Но как забыть его? Конечно, все забывается, и все же есть большие опасения, что Махуд не позволит устранить себя полностью. Червь, да, Червь исчезнет без следа, словно его никогда и не было. Скорее всего, его действительно не было. Но разве можно исчезнуть без следа, если тебя и не было? Все это легко сказать. Или взять опять Махуда. Неясно, увы, совсем неясно. Неважно, Махуд останется там, где его поставили, воткнули по шею в кувшин, напротив бойни, умоляя прохожих без слова, без жеста, без гримасы, его лицо не может гримасничать, заметить его, увидеть, вместе с порционным блюдом или независимо от него, непонятно зачем, возможно, убедиться, что он еще на плаву, то есть наверняка утонет, рано или поздно, для таких представлений не нужны размышления. Лично я исключительно слезлив, я предпочел бы это утаить, на их месте я упустил бы эту деталь, дело в том, что у меня нет никаких отдушин, ни упомянутой, ни тех, менее благородных, как крепнуть и здороветь в таких условиях, и во что верить, дело не в том, чтобы верить в то или это, главное – верно угадать, и больше ничего. Они говорят: Если не белое, то, скорее всего, черное, – нельзя не признать, что методу не хватает утонченности, поскольку все промежуточные оттенки равновозможны. Сколько времени теряют они напрасно, твердя одно и то же, должны же они знать, что несут чушь. Нетрудно отвергнуть эти обвинения, если они удосужатся и найдут время задуматься над их бессмысленностью. Но как можно думать и говорить одновременно, как можно думать о том, что сказал или скажешь, и в то же время говорить, думаешь о чем угодно, говоришь что угодно, более или менее, более или менее, коря себя без оснований и оправданий, вот почему они твердят одно и то же, одну и ту же старую литанию, единственную, которую знают наизусть, придумать бы что-нибудь другое, сказать бы что-нибудь новое, что-нибудь другое, сказать правду, правильно сказать, им не придумать, им нечего сказать, кроме того что не дает им думать, лучше бы они подумали, о чем говорят, для того чтобы, по крайней мере, сказать об этом по-другому, это самое главное, но как можно думать и говорить одновременно, не имея особого дара, мысли блуждают, слова тоже, далеко-далеко, нет, это преувеличение, далеко, между ними самое подходящее место для жизни, где страдаешь, радуешься, что лишен дара речи, лишен мысли, ничего не чувствуешь, ничего не слышишь, ничего не знаешь, ничего не говоришь, ты ничто, благословенное место для жизни, там и живу. Удачно, что и они там, в том смысле, что они везде, и несут ответственность за создавшееся положение, о котором хотя знаешь и немногое, но не хочешь иметь его на совести, хватит и того, что это все на твоей шее. Да, мне посчастливилось, у меня есть они, говорливые тени, мне будет жаль, когда они уйдут, они не останутся со мной надолго, все меняется, они заставили меня поверить, что я заговорил раньше, чем они со мной покончили. |
