| Но Червя не следует путать с тем, другим, хотя это на самом деле и не имеет никакого значения. Ибо тот, кому однажды довелось слушать, будет слушать всегда, независимо от того, знает он, что ничего больше не услышит, или не знает. Другими словами, а им нравятся другие слова, в этом нет сомнения, молчание, однажды нарушенное, никогда более не станет полным. Значит, нет никакой надежды? Боже упаси, нет, что за мысль! Слабая, возможно, от которой никакого толку. Но память подводит. И если есть только один из них, он отправится в одиночестве к своему хозяину, и его длинная тень последует за ним через пустыню. Это пустыня, вот новость. Червь увидит в пустыне свет, дневной свет, пустынный день, день, когда его схватят, здесь так же, как и везде, но они это отрицают, они говорят, что здесь чище и светлее, а что толку, о, пусть это не Сахара или Гоби, есть ведь и другие пустыни, важен озон, поначалу, да, безусловно, и в конце тоже, он стерилизует. А этот свинцово-тусклый глаз, зачем он ему? Чтобы увидеть свет, они называют это видеть, не возражаю, поскольку он страдает, они называют это страданием, они знают, как причинять страдание, хозяин объяснил им: Сделайте так-то и так-то, и увидите, как он скорчится, услышите, как он заплачет. Он плачет, это факт, не очень, конечно, надежный, но используем его, побыстрее. Так же как и его корчи, ничего не поделаешь. Но при любых обстоятельствах можно сказать следующее: Все лишь начинается, хотя давно начато, они не падут духом, они не забудут девиз Вильгельма Молчаливого и будут говорить и говорить, именно за это им платят, а не за результаты. О них довольно, ни о чем другом они говорить не могут, все принадлежит им, если бы не они, ничего бы не было, даже Червь, он всего лишь понятие, слово, которое они используют, когда говорят о себе, о них довольно. Но этот серый цвет, этот свет, если бы ему и удалось убежать от света, вызывающего его страдание, разве не очевидно, что он страдал бы еще больше и всякий раз возвращался бы назад, после любого числа тщетных походов? Нет, это не очевидно, ибо очевидно, что свет ослабевал бы, по мере его приближения к нему, они бы за этим присмотрели, чтобы заставить его думать, будто он на верном пути, и подвести к самой стене. Затем вспышка, захват, победная песнь. Пока он страдает – есть надежда, хотя она им и не нужна, чтобы заставить его страдать. Но откуда они знают, что он страдает? Видят ли они его? Они говорят, что видят, но это невозможно. Слышат? Конечно, нет, шума он не производит, разве что самую малость, скуля. Во всяком случае, они уверены, справедливо или нет, что он страдает благодаря им. О, еще недостаточно, но всему свое время, избыток жестокости, на данном этапе, мог бы навсегда помутить его рассудок. И еще один тонкий вопрос. Как они обходят притупляющую страдание привычку? Они могут, конечно, бороться с ней, повышая голос, усиливая свет. Но предположим, что страдание не ослабевает с течением времени, он продолжает страдать ровно так же, как и в первый день. Это вполне возможно. И предположим далее, что, вместо ослабевания страдания по сравнению с первым днем, или его неизменности, он страдает все сильнее, по мере того как неизменное будущее превращается в неизменное прошлое. А? И еще один щекотливый вопрос, но уже другого порядка. Не предпочтительнее ли равномерное страдание такому, которое своими взлетами и падениями способно иногда вызвать мысль, что, возможно, в конечном счете, страдание не вечно? Это зависит от цели. А именно? Небольшой приступ нетерпения со стороны пациента. Благодарю вас. Это ближайшая цель. Затем последуют другие, а потом его научат соблюдать спокойствие. А пока пусть его крутится и вертится, катается по земле, черт побери, что угодно, чтобы избежать однообразия, черт побери, взять хотя бы сжигаемых заживо, их не приходится просить, если они не привязаны накрепко к столбу, рваться во всех направлениях, беспорядочно, в поисках прохлады, есть даже настолько хладнокровные, что выбрасываются из окна. Доходить до такой крайности никто его не просит. |
