| Тогда они овладеют им и заберут к себе. Ибо, если они сумели сделать отверстие для глаза и дыры для рук, им под силу сделать еще одну большую дыру для переноса Червя, из мрака в свет. Но какой смысл говорить о том, что они сделают, когда Червь придет в движение, чтобы перенести его к себе, если он не может двинуться, хотя часто этого желает, если только в разговоре о нем допустимо говорить о желании, а говорить о желании недопустимо и нехорошо, но что делать, иначе нельзя говорить о нем или с ним – будто он жив, будто в состоянии понимать, будто способен желать, пусть даже это и ни к чему, а это ни к чему. И благо для него, что он не может пошевелиться, хотя и страдает из-за этого, ибо это означало бы его жизненный приговор, двигаться прочь оттуда, где он находится, в поисках покоя и прежней тишины. Но, возможно, наступит день, и он пошевелится, тот день, когда незначительные усилия, предпринятые на начальном этапе, ничтожно слабые, преобразятся, накопившись, в одно большое усилие, достаточное, чтобы сдвинуть его с того места, где он лежит. Или, возможно, наступит день, когда они оставят его в покое, опустят руки, заделают дыры и отбудут, один за другим, к более полезным занятиям. Ибо решение должно быть принято, чаша весов должна наклониться в ту или другую сторону. Нет, можно прожить жизнь и так – неспособным жить, неспособным ожить, и глупо умереть, ничего не сделав, никем не побыв. Странно, что они не приходят за ним в его логово, хотя, кажется, могли бы. Они боятся, воздух, окружающий его, не годится для них, и однако же они хотят, чтобы он дышал их воздухом. Они могли бы натравить на него собаку, велев ей вытащить его наружу. Но и собака не протянула бы там и секунды. Можно попробовать длинный шест, с крюком на конце. Но место, где он лежит, просторно, что интересно, он далеко, слишком далеко, чтобы дотянуться до него даже очень длинным шестом. Крошечное пятно в глубине ямы – это он. Сейчас он в яме, изучаемый со всех сторон. Они говорят, что видят его, они видят только пятно, они говорят, что пятно – это он, может быть, это он. Они говорят, что он слышит их, откуда они знают, может быть, и слышит, да, он слышит, больше ни в чем нельзя быть уверенным. Червь слышит, хотя «слышать» – слово неуместное, но оно подойдет, должно подойти. Они взирают на него сверху, согласно последним сведениям, ему придется карабкаться, чтобы добраться до них. Ба, последние сведения, последние сведения устарели. Склоны в том месте, где он лежит, пологие, они распластываются под ним, это не седловина и не яма, смотрите, как быстро, скоро мы водрузим его на вершину. Они не знают, что сказать, чтобы суметь поверить в него, чтобы придумать, чтобы увериться, они ничего не видят, они видят серое пятно, похожее на струйку дыма, неподвижное, в том месте, где он мог бы быть, если он где-нибудь должен быть, там, где они предписали ему быть, и в это пятно они запускают голоса, один за другим, в надежде сдвинуть его, услышать, как он шевельнется, увидеть, как он замаячит в пределах досягаемости их багров, трезубцев, абордажных крючьев, спасенный наконец, вернувшийся домой, наконец. А сейчас о них хватит, больше они не нужны, нет, еще нет, пусть останутся, они могут еще пригодиться, пусть останутся там, где находятся, двигаясь по кругу, обрушивая свои голоса, через дыру, для голосов тоже должна быть дыра. Но их ли он слышит? Настолько ли они необходимы, чтобы он мог слышать, они и прочие марионетки? Довольно уступок духу геометрии. Он слышит, и все, он один, он нем, он затерялся в дыму, дым не настоящий, огня нет, неважно, странный ад, без жары и обитателей, возможно, это рай, возможно, это райский свет и уединение, а голос – голос незримых заступников за живых, за мертвых, все возможно. Здесь не земля, и это самое главное, это не может быть ни землей, ни дырой в земле, населенной одним Червем, или другими, если вам так угодно, бесформенно распростертыми, как и он, немыми, неподвижными, а этот голос – голос тех, кто оплакивает их, завидует им, взывает к ним и забывает их, это объяснило бы его бессвязность, все возможно. |
