Конан вдруг обнаружил, что Дазаут перешел на скороговорку. Он сидел неподвижно, как в трансе, смотрел в пустоту, и только губы быстро шевелились.

— Конан, приди к Бен-Саифу. Приди, не пожалеешь. Скоро все кончится, все возьмутся за ум. Никаких бестолковых скитаний. Дом, жена, дети. Захотел повидать свет — изволь заработать на дорогу. Ты не думал, Конан, почему кругом столько бродяг, разбойников, нищих? А ты, малыш? Да ну тебя, при чем тут подлая людская сущность? Все от неорганизованности, от беззакония. Посеешь пшеницу — вытопчут, построишь дом — сожгут, заведешь семью — отнимут и продадут в рабство. На каждого трудолюбивого сотня лодырей, на каждого богатого — тысяча завистливых. Бардак? Бардак. Позволь спросить: а можно ли тут что-нибудь изменить? Позволь ответить: еще как можно! И скоро ты в этом убедишься. Иди к нам, Конан! Опоздаешь — локти будешь кусать. Девчонка — тьфу, ерунда, девчонку и так отпустим, мы с бабами не воюем, да еще неизвестно, захочет ли уйти, есть у нас к ней одно предложеньице… О, гнилые зубы Митры! — Он прижал ладони к вискам. — Сыплюсь! Слишком большое расстояние, вот если бы с пяти шагов, тогда б на всю жизнь хватило, а так — четыре дня, и сыплюсь. Погрешность записи растет в зависимости от расстояния. Все, малыш, больше не буду мучить, стираюсь. Ты уж зла не держи и ничего с собой не делай, ладно? Все образуется. Будь здоров. А ты, Конан, сакруп-товигур… грхаррр…

С уст Дазаута срывались бессвязные звуки, затем его зрачки расширились от неописуемого ужаса, и по котловине разлетелся истошный визг. Конан настолько растерялся, что схватился за меч, когда в руке воеводы сверкнула сабля. Но защищаться киммерийцу не пришлось, Дазаут молниеносно повернул клинок острием к себе и всадил в живот, затем выдернул и нанес новый удар. Сталь застряла в груди, иначе бы он, наверное, через мгновенье убил себя. Трое когирцев навалились на орущего безумца, прижали к земле, а Конан и Сонго осмотрели раны и пришли к неутешительному выводу: сабля пронзила легкое и рассекла печень — Дазаут обрек себя на мучительную смерть. Клинок выдернули, к ранам прижали куски чистого холста, и вскоре несчастный потерял сознание, но еще долго его вопли звучали в ушах у потрясенных людей.

* * *

В летние дни благословенная Шетра утихала за полночь. Человек в черном плаще до пят учел это и проник во дворец после третьей стражи, когда Ибн-Мухур у себя во флигеле — «задней черепашьей ноге» — спал младенчестим сном. Протерев глаза и выслушав доклад встревоженного горногвардейца, ануннак проворчал: «О, Эшеркигаль! За что ты ко мне так немилостива?» и щелкнул пальцами, подзывая слугу с рясой. Прикрыв зеленой парчой солидный волосатый живот, он посмотрел на воина и угрюмо спросил:

— Ну?

— Виноват, господин?

— Высоко забрался этот паршивец?

— Когда меня послали к вам, он был во втором лабиринте четвертого яруса.

Ибн-Мухур присвистнул: в его сети лезла крупная рыба. Четвертый ярус — это уже серьезно, это не просто мускулистые алебардщики и копейщики с периметра. Кстати, что с ними? Он осведомился у гвардейца, тот сокрушенно потупил голову.

— Трое умерщвлены, судьба еще двоих неизвестна — мы блокировали здание. Через периметр он прошел как нож сквозь масло, стража даже не пикнула. На первом и втором ярусах тоже не задержался, видимо, знал, где «сюрпризы» — ни один из них не среагировал. На третьем ярусе начались проблемы, он потерял глаз, но это его, похоже, только раззадорило.