Вокруг бруклинской синагоги толпились десятки друзей и родственников, приветствуя гостей пронзительно, как скворцы.

— Как дела?

— Чем вы занимаетесь? Мы не виделись уже три пасхи.

— Она таки выходит замуж. Говорила я вам, что ее мать вся испереживалась.

— А Вайнтраубы тут? Вы слышали историю, а?

Люди начинали подниматься на крыльцо и заходить в здание. Кэйт держалась позади, а Брайс под давлением толпы продвигался вперед.

— Я займу вам хорошие места, — пообещал он.

Кэйт стояла рядом с Эллиотом.

— Еще одна свадьба, — произнесла она, глубоко вздохнув и стараясь придать голосу веселый тон. — По крайней мере, последняя. Мне больше не придется покупать платье подружки невесты.

— Э, да ты не подружка невесты, — заметил Эллиот. — Ты — почетная старая дева.

— Спасибо за напоминание.

Кэйт вздохнула. Брайс с Эллиотом все время старались развеселить ее, но все и в самом деле было очень грустно. Она никак не могла оправиться после разрыва с Билли, хотя понимала, что глупо думать, будто один человек обязательно создан для другого конкретного человека, однако ее не покидало предчувствие, что она всю жизнь теперь будет любого мужчину сравнивать с Билли. А те другие будут страдать из-за этого сравнения. Она была глупа и наказана за это, и с этим ничего нельзя поделать, разве только не убиваться так сильно, как раньше, и ждать, пока со временем боль утихнет. Необходимость присутствовать на этой свадьбе все же не способствовала обретению эмоционального равновесия.

Словно читая ее мысли — а обычно так и было, — Эллиот взял ее за руку.

— Ладно, Кэти, — сказал он, делая гримасу. — Это же шоу. — Они начали подниматься по ступенькам. — Подумай о светлых сторонах, — продолжал он. — Это же не трехчасовая католическая месса. — Он понизил голос, когда они вошли в храм. — Это похоже на еврейскую мессу. Взгляни на наряд той пожилой леди с тростью.

Кэйт посмотрела в направлении, которое указывал Эллиот, и увидела старую женщину в некоем меховом изделии, обвивавшем ее шею.

— Она живая или мертвая? — продолжал Эллиот. — Леди я имею в виду, а не горжетку.

— Замолчи! — прошептала Кэйт. — Это бабушка Гроппи. Мать миссис Горовиц, которая печет лучший в Бруклине мондельброт. Она всегда посылала мне гостинцы в школьные времена.

— И ты благодарна за это? — спросил Эллиот.

Брайс окликнул Эллиота раньше, чем Кэйт успела отшлепать его. Люди переговаривались, махали друг другу ручкой, некоторые высказывали легкое недовольство местами, где они должны были сесть. За спиной Кэйт две кумушки были заняты сплетнями:

— …Так вот, он передумал, но сам не подозревал, что она передумает тоже. — Женщина с волосами того же цвета, что у Хизер Локлиэр, только лет на пятьдесят старше, кивала, а ее собеседница, невысокая и коренастая, одетая в просто по-королевски расшитое бусами платье, качала головой и цокала языком.

— Уж за столько-то лет Джек Вайнтрауб должен был понять, чего же он хочет.

— О, Вайнтраубы. Для них это настоящий крах. Как сохранить лицо?!

— Ох уж эти нынешние дети! — Она грузно опустилась на сиденье.

Но почтенная блондинка не умолкала:

— Не судите так, Дорис. Я потеряла Мелвина после сорока двух лет замужества, и если бы довелось пережить все заново, то уж лучше бы сбежала тогда с Берни Сильверманом, когда он мне предлагал.

— Как, Берни и вам предлагал? — спросила пораженная Дорис.