Долгорукий-отец подошел к доктору, рассматривавшему багрово-черные пятна на лице юного страдальца, и спросил:

— Итак, никакой надежды?

— Никакой.

— Когда он может скончаться?

— Он может протянуть еще два-три дня. Вы, ваше сиятельство, — сухо спросил доктор, — останетесь здесь?

— Да, да… Моя священная обязанность не покидать покоев опасно больного императора, — торжественно произнес временщик.

— Хорошо!.. Я сейчас должен ехать, чтобы в моем присутствии изготовили лекарство для его величества. Это лекарство — последнее средство, на которое я возлагаю крошечную надежду. Я вернусь часа через два, а вы тем временем следите, чтобы лед не спадал с головы больного.

— Хорошо, хорошо, дорогой доктор! — более чем любезно и ласково произнес лукавый Алексей Долгорукий.

Доктор удалился.

Князь Долгорукий подошел к венценосному страдальцу. Тот хрипло дышал, поводя широко раскрытыми глазами, в которых светилось бредовое безумие, и лепетал:

— Пустите меня, крамольники! Кто смеет держать за грудь самого цезаря?! Я — бог! Я вас всех велю казнить! Зачем вы льете смолу мне на голову?.. А-ах!..

Лицо Долгорукого было бесстрастно. Ни один луч сострадания к умирающему царю не светился в его глазах.

— Велишь казнить? — произнес он. — Опоздал, мальчуган: смотри, вместо короны на твоей голове торчит смешной колпак… Не забывай, что ты не властен убить смерть… И она идет к тебе верными шагами… Прощай, Петр Алексеевич! Если ты нам не сделал ничего худого, так это только потому, что не успел. А явись бы кто-нибудь посильнее меня — и ты без жалости вышвырнул бы меня и все мое семейство.

Он был наедине с царем. Никто из оставшихся придворных не решался войти в спальню.

Тогда, воровским взглядом оглянувшись по сторонам, Алексей Долгорукий стал снимать перстень с руки императора-отрока.

— Оставьте! Оставьте! Ой, что вы делаете? Зачем вы рубите мне руку? — закричал в бреду Петр.

Палец, на котором был надет перстень, распух так, что князю Долгорукому стоило огромных усилий стащить кольцо.

Вдруг в дверь спальни раздался стук. «Друг» царя, могущественный временщик вздрогнул, отскочил от кровати Петра Алексеевича, подошел к двери и, раскрыв ее, впустил маленького человека с лицом старой обезьяны.

— Скорей, скорей, Лукич, за работу!.. — шепнул князь. — Принес? Все?..

— Все, ваше сиятельство, — тихо проговорил человечек.

— Ну, так вот, иди сюда, за мной, в эту дверь! — Долгорукий провел обезьянообразное существо в маленькую комнату, примыкающую к спальне императора, и спросил: — Понял, что надо?

— Написано ясно!.. — ухмыльнулся полугном.

— Бумага подходящая?

— Осмелюсь доложить, что ничего более чудесного для тестамента и придумать невозможно. Извольте поглядеть!

— А воск захватил?

— Хе-хе-хе! — отвратительно рассмеялся тайный слуга русского царедворца. — Ах, ваше сиятельство, неужто Прокофий Лукич может что-либо упустить из виду?

— Ну, так вот, ставь скорее сюда восковую печать!..

«Мастер» принялся за работу. Он растопил воск о масляный фонарь, после чего спросил:

— А чем же припечатаем?

— На, держи, вот этим! — и Долгорукий подал клеврету-мастеру перстень несчастного императора. — Прикладывай, скорей, скорей! Каждая секунда дорога…

— Чудесно! Ах, хорошо! — захлебывался беззвучным смехом подделыватель.