— Долго они там пробыли?

— О, нет! Минут пять… — Доктор громко расхохотался. — Вы думаете, откуда я это знаю? Слушайте! Я сказал Долгорукому, что мне надо ехать приготовлять лекарство для императора, а сам, выйдя из одной двери опочивальни государя, вошел в нее обратно через другую, секретную, и спрятался за кровать бедного мальчика. И я видел, как этот варвар снимал перстень с руки императора, как он громко говорил: «Прощай, Петр Алексеевич!» Тогда я торопливо побежал к вам, чтобы предупредить вас. О, они замышляют что-то недоброе!..

С тоской и тревогой глядел Бирон на Остермана, думая в то же время:

«Ну, если ты, великий искусник в интригах, не найдешься, как надо теперь поступать, то что же я могу поделать?»

Остерман, казалось, прочел это в глазах Бирона.

— Так, так! — произнес он. — Игра задумана мастерски, но…

— Но вы надеетесь помешать им? — перебил Бирон.

— Да, думаю… А вам, Оскар Карлович, большое спасибо за сообщение. Оно вовремя и кстати. Эту услугу не должен забыть господин Бирон, если случится то, что мы предполагаем.

— О, да! — воскликнул Бирон. — Вы будете щедро награждены императрицей.

— Императрицей? Какой? Разве у нас будет императрица?

— Ну, об этом еще нечего говорить. Поезжайте лучше поскорее к императору. Кстати, он непременно должен умереть послезавтра? — спросил доктора Остерман.

— Я уверен в этом.

— А дольше он может протянуть?

— Это будет зависеть от работы его сердца.

— А поддержать нельзя какими-нибудь возбудительными средствами?

Немец-доктор, пожав плечами, ответил:

— Можно, но надежды на отсрочку мало.

— А вы все-таки попытайтесь, милый Оскар Карлович! Для меня важен каждый лишний час жизни императора, — выразительно поглядел на доктора Остерман.

Когда доктор удалился, Бирон спросил Остермана:

— Я не могу понять, какое же подложное завещание собирается сфабриковать Долгорукий? В чью пользу?

Остерман усмехнулся:

— Это доказывает, мой милый друг, что из вас никогда не выработается дальнозоркий государственный человек. Неужели вы не догадываетесь, о ком будет идти речь в подложном тестаменте императора?

Бирона осенило.

— Как? — воскликнул он. — Неужели у Долгорукого явилась безумная мысль, что российский престол может перейти к его дочери Екатерине, нареченной — по пьяному делу — невесте умирающего Петра?

— А почему бы у него и не могла зародиться подобная безумная мысль? — невозмутимо продолжал Остерман. — Скажите, Бирон, положив руку на сердце: по какому праву Анна Иоанновна может надеяться на корону?

— Позвольте, Остерман, но ведь она — русская царевна, племянница Петра Великого.

— Ну, и что же? А разве у Петра нет двух дочерей, Анны и Елизаветы? Заметьте, они — дочери царя, а не племянницы, как Анна Иоанновна. С сегодняшнего вечера, когда стало известно о смертельной болезни императора, уже началась подпольная работа всех партий. В ту минуту, когда мы с вами говорим, я могу поклясться, что и у Голицыных, и у Долгоруких, и у… нас идут тайные совещания! — Остерман рассмеялся я продолжал: — Только я, право, не знаю, стоит ли мне принимать участие в хлопотах за Анну Иоанновну?..

— Как? Вы, Остерман, хотите изменить нашей партии? — в страшном испуге воскликнул Бирон.

— Подождите, подождите, мой милый Эрнст! — насмешливо произнес Остерман.