День за днем три путешественницы двигались по высоким дорогам Казатдаура, оставив таинственное поселение Древолазов далеко позади. Постепенно разбегающиеся во все стороны подвесные мосты сменились менее многочисленными летучими собаками. От постоянного висения на веревках руки и плечи подруг болели и ныли, а мышцы сами превратились в стальные канаты — если, конечно, стальные канаты способны так отчаянно болеть.

Когда налетел шанг, аутаркены вспыхнули дынным сиянием старинной позолоты, мрачноватым глянцем последних лучей позднего лета, утомленно играющих на темной бронзе. Каждый падающий лист превратился в хрустальную блестку, каждый канат — в цепочку светлячков, купол леса — в зелено-золотую вселенную. Единственной живой картинкой, которую увидели путницы, было изображение двух ребятишек, что собирали цветы в самой глубине леса, где веками разворачивались лепестки соцветий, не выносящих солнца. Эти изображения сохранились даже теперь, когда слой опавшей листвы доставал детям до самого пояса. Никакие другие свидетельства былых страстей не омрачали пасторальной сцены.

Каждым вечером лес оживал с новой силой. Звучали странные и неприятные звуки, виднелись странные и неприятные твари. Далеко внизу начиналось душераздирающее нытье, точно монотонный скрип мельничного колеса, а не то доносилось потустороннее пронзительное пение — словно играли на резонирующих стеклянных прутьях, или зловещий стук откуда-то из-под корней будил под высокими сводами гулкое лесное эхо. Порой по воздуху плыли кольца дыма — серо-голубые венки пара медленно выписывали между деревьев вереницу букв «О», пока случайное дуновение воздуха не искажало их. Ютясь на высоком насесте, странницы дрожали от страха, наблюдая все эти диковинные явления, однако постоянно ощущали, что за ними самими наблюдают скрытные Древолазы: ведь они никогда не знали недостатка ни в еде, пусть и однообразной, ни в воде.

И все же время от времени Тахгил, Вивиана и Кейтри сознавали, что за ними следят и чьи-то другие глаза. Другие, чуждые людям создания обитали здесь, в Казатдауре, среди лесных близнецов-исполинов, под мрачными сводами, в переменчивых тенях каждой парящей в вышине ветки, окутанной дымкой лишайника, в бесконечных шуршащих листьях, тонущих в текучем сумраке. Этот мир головокружительных высот и умопомрачительных глубин, недоступных ни солнцу, ни ветру, был очень стар — и полон своих секретов. Кривые корни вгрызались в глубь многовековых слоев опавшей листвы, а на мхах виднелись причудливые, жутковатые отпечатки или же глубокие следы колес. Под надежной защитой мягкого податливого перегноя таилось немало всего странного — но немало еще более странного торчало наружу…

На дальних границах леса, где в строй аутаркеновых деревьев начинали вклиниваться необхватные дубы, в воздухе висел сильный запах анисового семени, точно где-то пролили душистое масло. Здесь водились серые малкины. Глаза их расцвечивали ночь изумрудами. Когти этих огромных кошек не могли пронзить широкие полосы желез вокруг стволов. Хищники выли от злости и разочарования. Иногда тишину ночи бередил протяжный пронзительный вопль, похожий на их вопли, только почти человеческий — то завывала от голода в далекой пещере где-то под замшелыми валунами Черная Эннис. Однажды вечером три путешественницы услышали монотонный напев:

— Да уж, песенка, — прошептала Вивиана. — Как вы думаете, это Черная Эннис?

Если идти по мостам получалось только очень медленно, путешествие по веревкам и блокам выходило гораздо быстрее. Через две недели после того, как подруги вступили под затхлые своды Тимбрилфина-Казатдаура, настал день, когда, ловко приземлившись на довольно-таки неухоженную и шаткую площадку с неровными обломанными краями, вместо очередных листьев и цветов, указывающих, куда идти дальше, подруги обнаружили, что пришли в тупик.