Помолчав немного, Налойко тяжёлым голосом продолжил.

— Командовал той операцией полковник Чистаков. Суровый мужик, конторский офицер, старой закалки — так о нём говорили. Берёт он матюгальник и орёт — не разойдётесь через минуту, прикажу огонь открыть. А люди ему в ответ — не посмеешь, шакал паршивый. Да я и сам, честно говоря, так думал. А он минуту прождал, да как прикажи стрелять на поражение. Никто, естественно, не решился. Инна с Костей и остальные ваши стоят, молчат, растерялись — не такие они ещё матёрые были, как сейчас, ох не такие. Чистаков как начни на своих орать, угрозами сыпать, а бойцы всё одно взгляд прячут, мнутся, но оружия не поднимают. И тогда полковник решился, так сказать, пример подать. Стоял там у него рядом пулемёт, на треного. Он пинком стрелка отогнал, вскинул оружие — здоровенный, лосяра, несмотря на годы был — и дал очередь в воздух.

— И никто не вмешался? — поразилась Оля.

— Никто, — подтвердил он.

— А чего пинками их не разогнали? Вас же там целая рать была, как ты говориш, — подал голос Юдин.

— А жителей — сотен пять-шесть, — ответил Налойко. — И это минимум. Начни мы их гонять, чужаки бы тут же ударили бы, не дураки же. Настоящая бойня началась бы, гражданские бы путались под ногами, и враги бы, скорее всего, прорвались бы. Не все, с потерями — но большинство гадов бы ушло. Так вот, полкан наш, психанул видать — народ то, совсем осмелев, смеяться начал. И он дал залп прямо по толпе. Десятки человек разом погибли — старики, женщины, мужики… Что тут началось! Народ рванул, куда глаза глядят — по большому счёту прямо на нас. И именно в этот момент чужие ударили. Там такая бойня была, слов не хватит описать этот ужас. Заклинания, пули, стрелы, снаряды, гранаты, вертушки сверху палят, бойцы в рукопашку лезут — с копьями, мечами, топорами и прочей приблудой. Хаос начался, одним словом. Из-за того, что гражданские под ногами путались, народу померло — тьма. И что самое поганое, часть вражин таки прорвалась, самые матёрые из них.

Немного помолчав, прапорщик продолжил:

— Тогда много хороших ребят погибло, из-за дурости Чистакова. Да и без ран, почитай, никто не обошёлся. Я чудом выжил — стоял с того края, где Инна Владимировна колдовала. Крепки её щиты изо льда, скажу я вам, весьма крепки. Мне повезло, прикрыла от магии, да и самые сильные из чужаков к ней не лезли — не дураки же, под такую дурь подставляться. А вот товарищам моим многим так не свезло, — вздохнул он. — Я, как бой закончился, не сразу поверил, что свезло, выжил, и даже ран почти нет — так, плечо вывихнул, ерунда. А посёлок в руинах стоит, кишками да кровью всё вымарано. Смотрю на всё, и такое меня зло берёт на полкана нашего, что сил нет. А он, с-сука такая, стоит, целёхонек, ни царапины на нём. И самое ж поганое — ничего ему за это не будет. Даже со службы не выгонят — так, строгачём отделается. Ведь формально-то местные на стороне врага выступили, почитай, предатели родины. И стоим мы, значит, уцелевшие, смотрим на это всё, а он орёт, мол, хрен ли встали, в погоню! Тут-то Костя и вышел. Ты, говорит, гнида конторская, что наделал?! Нахрена, тварь, стрелять приказал? И не просто говорит парень — орёт на полковника, как на шавку нашкодившую, весь в крови, чья-то требуха с плеча свисает, голос злой, глаза горят, что твой фонарь. Стоит, весь красным светом светится — и чувствую я, как на меня накатывает чем-то… Хрен его знает, в общем, чем, но дурным чем-то. А полковник ему в ответ, дурак, ничуть не хуже как гавкнет, мол, ты чего, боец, пасть раскрыл на начальство?! Кем себя, мол, возомнил, сопляк. А Костя его за шкирку, как котёнка, и над землёй поднял, да повторяет — нахрена, скотина, по людям стрелял? Тут Инна Владимировна ему и говорит — положи, мол, будь ласков, полкана где взял.