После секундного колебания я выбрал правую, как ближайшую к внешней стене башни и, следовательно, имеющую естественное освещение. Вытащив на всякий случай из ножен шпагу, я подошел к не отмеченному никакими знаками входу и дернул за ручку. Дверь открылась моментально, будто бы запирать что‑то здесь просто считали дурным тоном… И я с первого взгляда понял, что на этот раз угадал. Это действительно оказался кабинет Гроссмейстера, небольшой, совершенно утилитарный, с минимумом мебели и максимумом информации. Вдоль стен тянулись стеллажи с печатными книгами, лазерными дисками и тому подобным. Рабочий стол, развернутый боком к большому окну, также был завален какими‑то материалами. Янтарные бусы на видном месте не лежали.

Вложив шпагу обратно в ножны, я двинулся к столу, предполагая покопаться в его ящиках, но тут наконец случилось то, чего я уже перестал ожидать. Едва я сделал три шага вглубь кабинета, как легкая пластиковая дверь позади практически бесшумно открылась. Среагировав скорее на движение, чем на звук, я обернулся, вновь протягивая руку за оружием. Впрочем, на полпути к эфесу моя рука остановила свой ход… На пороге стоял Гроссмейстер, совершенно одетый, бодрый и подтянутый. Приподняв брови, он покачал головой:

– Да, Рагнар, вашей уверенности в себе можно позавидовать.

– Взаимно! – я вернул ему комплимент, не отводя взгляда от дула направленного мне в голову бластера.

Глава 5

Потолок над моей головой был бесцветным. Во всяком случае я не мог подобрать названия для того мутного серовато‑белого оттенка, в который он был окрашен. Косые лучи заходящего солнца, бросавшие отсвет на дальний от моей кровати угол, конечно, несколько скрашивали впечатление, но картина оставалась исключительно безрадостной, ибо больше смотреть было не на что. Потому как, кроме потолка и стен, убранство комнаты составляли лишь моя кровать да тумбочка и стул рядом. Ну, была, разумеется, еще и дверь, однако пялиться на нее было немногим интереснее.

Ах да, за изголовьем кровати находилось окно, но в него я ни разу не выглядывал. По причине того, что лежал, не вставая, уже пятый, а может, и шестой день. Не подумайте только, что меня привязали к кровати. Нет, до такого варварства Гроссмейстер не опускался. Напротив, он был довольно‑таки мил… Просто я болел…

Это выяснилось очень скоро после моего пленения. Отобрав оружие и Доску, Гроссмейстер препроводил меня в эту комнату, где тогда не было ничего вообще, и оставил предаваться печальным размышлениям, но, вернувшись в середине дня, обнаружил, что вместо смирения и раскаяния меня обуял жесточайший приступ лихорадки. Я даже жалел, что практически не помнил ничего ни из того дня, ни из последующих трех или четырех. Вероятно, выражение лиц Гроссмейстера и Яромира, волокших мне кровать, доставило бы мне удовольствие.

Впрочем, надо отдать им должное, выхаживали они меня с большим старанием. Компрессы, лекарства, Яромир в качестве ночной сиделки – я вполне готов был согласиться с тем, что попросту обязан им своей жизнью. Обманываться относительно природы такого благородства не стоило. Все‑таки если бы моя Фигура вдруг исчезла с Доски, то мои друзья в Форпосте навряд ли стали бы вдаваться в доскональное изучение причин этого события. Перерезали бы глотку Александру, и вся любовь.

Так что, полагаю, когда я пошел на поправку, то сему обстоятельству искренне радовались все обитатели космодрома. Для меня, правда, этот повод для радости был единственным, потому как в остальном сбывались наихудшие ожидания. Начиная со вчерашнего вечера, я уже вполне пришел в чувства, но Гроссмейстер вроде как предпринимать ничего не собирался. В последний день я вообще его не видел… Что происходило за стенами моего узилища, мне было, конечно, неизвестно – Яромир был любезен, но вопросы просто игнорировал, и я практически не сомневался, что даже при желании рассказать ему было бы нечего.