— Хрен тебе маковый, а не плен, — рвали листовки воины.

И следующий день был таким же долгим и тяжёлым. Нещадно палило солнце. Лица у всех потемнели, обострились. Мучила жажда. Чтобы набрать воды из бьющих в расселинах у моря родничков, приходилось спускаться с кручи по канату, а потом, напившись и нацедив флягу, с величайшим трудом подниматься.

Но ещё более мучил отравленный от разложившихся трупов воздух. Он одурманивал, выворачивал всего, от него не было спасения. Трупы лежали повсюду: и наши и немецкие. Особенно много их было в нейтральной, насквозь простреливаемой полосе. До них невозможно было добраться.

На третий день над немецкими окопами появились белые флаги. Стрельба стихла. Пришли немецкие врачи в халатах, предложили на два часа прекратить огонь, чтобы убрать трупы. Наше командование не стало возражать, но выдвинуло условие, чтобы скрывающемуся в штольнях мирному населению позволили возвратиться в Севастополь. Немцы ответили согласием.

В течение двух часов трупы убрали, колонна женщин, детей и стариков направилась к городу. Оставшиеся провожали их взглядами, пока колонна не скрылась с глаз.

И опять загрохотало...

30 июня на полевой аэродром Херсонеса приземлились двенадцать транспортных самолётов «Дуглас». Не глуша моторов, лётчики спешно принимали раненых, втаскивали их по короткой лестнице-стремянке.

   — Двадцать один... двадцать два... двадцать три. Всё! Больше нельзя, не взлетим!

Лестница убиралась, дверь захлопывалась, и самолёт тут же выкатывал на взлётную полосу и брал разбег. На бреющем полёте, почти касаясь воды, уходили подальше от земли, от опасности И уже там, в море, ложился на курс — на Новороссийск.

Поднялись одиннадцать самолётов, двенадцатый остался для командования, которое должно было улететь в самый последний момент. Самолёт закатили в естественное укрытие, замаскировали. Десантники из роты Квариани взяли его под охрану.

Ночью группа руководства во главе с генералом Петровым вышла к Казачьей бухте. Там их ожидала подводная лодка. По приказу Ставки командование Севастопольского района обороны направлялось к Новороссийску. Туда же должна была вылететь и вторая группа во главе с адмиралом Октябрьским.

Ночь была лунная, различалась недалёкая стрельба, небо пересекали цветные трассы очередей. У последнего самолёта стояла толпа, слышались недовольные голоса.

К адмиралу Октябрьскому подошёл лётчик, доложил о готовности.

   — Заводите.

   — А как же мы? Нас, выходит, бросают? — раздались возгласы.

Шагнув было на ступеньку, адмирал остановился. Он, конечно, сознавал, что люди вправе задавать ему такой вопрос и требовать ответа. Более того, он готов был не улетать и до конца разделить горькую участь остающихся. Но поступил приказ: к утру ему с помощником быть там, на Большой земле, и он, старый солдат и наделённый властью начальник, обязан приказ выполнить. Бросать здесь людей недопустимо, но обстоятельства складываются так, что сделать это придётся, поступить иначе не было возможности. Он, командующий флотом и руководитель обороны Севастополя, вынужден оставить этих людей.

   — Что же делать нам, товарищ адмирал?

Жёстко, как привык говорить за долгую флотскую службу, не щадя собеседника и без обещаний, тот ответил:

   — А вам остаётся одно: драться! До конца выполнить свой воинский долг.

   — А что потом? Потом куда? В море? В плен? — загудела толпа.

   — Вам прорываться в горы. Больше сказать ничего не могу.

Адмирал тяжело ступил на стремянку и поднялся в самолёт. За ним последовали остальные. Затем погрузили прямо на носилках трёх раненых. Заработали моторы.