Отталкивая плавающие трупы, Виктор Евгеньевич вошёл в воду, лёг на камеру, поправил висевший на шее «вальтер» и поплыл, стараясь выбраться подальше в море.

Постепенно звуки стрельбы отдалились, стал тише самолётный гул и явственней плескалась о камеру морская волна. Ещё там, на берегу, он определил, как будет плыть. Вначале нужно держать курс на восток, на мыс Фиолент и даже дальше, а уж потом выбраться к берегу, к Ялтинскому шоссе, и там уходить в горы, к партизанам.

Плавал Гурин хорошо, физически был крепок. К тому же камера внушала надежду. В полной уверенности на успех он удалялся всё дальше и дальше, погружаясь всё глубже во мрак ночи.

Однако усталость брала своё, сказывались напряжённость последних дней и бессонные ночи. Порой он, продолжая работать руками, будто куда-то проваливался и тут же, как от толчка, пробуждался и начинал энергичней двигать руками, как бы навёрстывая упущенное. «Только бы не свалиться с камеры, тогда в такой темени её не увидишь, да и течение унесёт, не догонишь...» — повторял он.

Гурин всё чаще и чаще неподвижно лежал, давая отдых одеревеневшим рукам, ногам и всему телу, которое казалось чужим. Он чувствовал в плечах тяжесть, будто на них висели пудовые гири. Убаюкивали мерные шлепки волн по камере.

В небе мерцали звёзды — большие, яркие. Гурину представлялось: ночи не будет конца. «Надо плыть, — приказывал он себе. — Плыть». Он попытался определить, где берег, и не нашёл его. Тогда он попробовал сориентироваться по звёздам. Нашёл Медведицу, Полярную звезду... Слава Богу. «А вдруг камера не выдержит? » — стрельнула несуразная мысль. Он тут же начал искать колпачок ниппеля, нашёл его, подвернул потуже.

По наступающей свежести, ветру и чуть дрогнувшей тьме Гурин понял, что ночь пошла на убыль. Стал подсчитывать, сколько же времени он провёл в воде: пять... а может, шесть часов.

Он закрыл глаза — и провалился. Проснувшись, судорожно ухватился за камеру, оглянулся. Ему почудился в плеске волн человеческий голос. «Что это? Галлюцинация?..» — подумал он.

Брезжил рассвет, скрывая даль, курился лёгкий туман.

   — Эй! Плыви быстрей! — послышалось опять.

Оглянувшись ещё раз, увидел в тумане тёмный силуэт высокой рубки. «Неужели подводная лодка?!»

   — Да плыви же!

Выбиваясь из последних сил, он поплыл на спасительный голос. Ему протянули багор, и он с трудом выбрался на холодную поверхность лодки.

   — Откуда плыл? — спросил моряк.

   — Из Херсонеса.

   — Да ну! Считай, что тебе повезло. Спускайся вниз, сейчас уйдём на глубину...

Много позже к Виктору Евгеньевичу приезжал вице-адмирал Азаров, в ту пору член Военного совета Черноморского флота. Рассказывал, что, листал в архиве вахтенный журнал подводной лодки «Щ-203», он прочитал запись о принятии на борт в открытом море старшего сержанта Гурина из особой севастопольской группы.

А в Новороссийске, куда на четвёртые сутки пришла подводная лодка, Виктор Евгеньевич прочёл в газете Черноморского флота приказ о награждении отличившихся севастопольцев. В их списке нашёл и себя: он удостоился боевого ордена Красного Знамени...

По-иному сложилась судьба у Владимира Ипполитовича Мищенко. Вначале он действовал в Херсонесе в группе полкового комиссара Михайлова. А когда 2 июля тот погиб, Мищенко и ещё несколько бойцов решили пробираться к генералу Новикову, который оставался на Херсонесе старшим. Его командный пункт располагался в штольнях артиллерийской батареи.

Адъютант генерала лейтенант Василий Мысин узнал Мищенко: они сидели за одним столом в ростовском техникуме.

   — Чем, Володя, тебе помочь? Вас сколько? Четверо? Сейчас принесу консервы, хлеба нет.