— Я про все ваши дела расскажу, Игорь! Народ должен знать, какие у нас герои воюют! — с воодушевлением говорил Аркадий Петрович. — Увы, пока без указания фамилий и точных мест. Но после войны мы обязательно всё это перескажем, уже со всеми подробностями.

Как–то раз он сообщил важную новость.

— Старшина Пасько поступил на ускоренные командирские курсы в Горьком. Его не только я рекомендовал, но еще и бригкомиссар Попель. Я узнавал позднее у преподавателей на курсах — сказали, что голова у него светлая и все знания он на лету схватывает.

Я хихикнул, представив себе седого ветерана за одной партой с юными будущими лейтенантами. Но мысль о том, что Игнат Михайлович, с его огромным военным опытом и недюжинной храбростью, станет настоящим командиром Красной Армии, согрела душу.

В середине октября меня навестил Петр Дмитриевич Глейман. Лицо его было обветрено и осунулось, но в глазах горел знакомый, стальной огонь. На новенькой темно–зеленой, с красноватым отливом, коверкотовой гимнастёрке блестели ордена.

— Ну, привет, Игоряша, — его мощная, жилистая рука сжала мою ладонь, и в этом рукопожатии была вся его непоказная, суровая отцовская любовь. — Выкарабкиваешься, я смотрю. Молодец.

— Ты какими судьбами в Москве, папа? Как там твои бойцы? — спросил я.

— Нормально всё с бойцами — вывели нашу группу с правого берега! Мы ведь почти две недели после твоей эвакуации немчуре прикурить давали, Лозовую удерживали. Противник несколько раз бросал против нас довольно крупные соединения. Но никак не мог сконцентрировать значительные силы, поэтому мы их по частям били. Как сообщала разведка — в штабе группы армий «Юг» настоящая паника была, мы им все коммуникации разрушили. Говорят, что фельдмаршал Рундштедт в отставку подал. Однако всякому празднику приходит конец… Вот и мы уже на последнем издыхании были — люди вымотались, техника износилась, снабжение по воздуху не покрывало всех потребностей. И комфронта генерал–полковник Кирпонос дал команду на соединение со своими. Фронт стабилизировался по Днепру — подвижных резервов у фрицев на юго–западном направлении нет.

Прадед тяжело вздохнул и продолжил:

— Мы вывели весь личный состав, и почти всю технику. На самом верху, в Ставке, решили мою группу не расформировывать, а создать на ее основе новое соединение — танковую дивизию. Нас отвели под Тулу, для отдыха и пополнения людьми и вооружением. А меня, как видишь, в Москву вызвали. Для подведения итогов нашей боевой работы и награждения. Я хотел попутно тебя навестить и Надюшу, но твою маму дома не застал — она мне записку оставила, что пошла добровольцем в армию. Получила назначение на должность переводчика в штабе Западного фронта.

Полковник помолчал, изучая мое бледное лицо.

— Мне доложили, что из Лозовой вы с боем прорывались. Какой счет, сынок?

— Двести сорок четыре, — ответил я четко, глядя ему прямо в глаза. — В том числе и оберлейтенант Хельмут Робски. Тот самый, что в июне приказал раздавить детей гусеницами танков. Я его нашел. И казнил.

Петр Дмитриевич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Одной тварью меньше, Игоряша.

Мы долго сидели молча, глядя на льющийся из окна тусклый свет осеннего дня. Два солдата, отец и сын, прадед и правнук в одном лице, связанные странным вывертом судьбы и общей войной.

В конце октября ко мне пришел майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко. Невзрачный человек с лицом бухгалтера и пронзительным, буравящим взглядом, в серой форме с четырьмя «шпалами» на краповых петлицах. Мой куратор в НКГБ, беседовавший со мной в июне и давший мне рекомендацию для поступления в Школу особого назначения.