— Товарищ генерал, раз уж мы так душевно сидим, расскажите, как вам удалось так быстро освободить Смоленск, — осторожно сказал Кожин. — Мы ведь там, на площади, уже прощальные письма родным мысленно писали. А тут — грохот, лязг, и ваши «тридцатьчетверки» как из–под земли выскакивают. Если бы не вы — уже через полчаса немцы бы пинали наши трупы. Ловко это у вас вышло!

Пётр Дмитриевич закурил очередную папиросу, обвел взглядом всех нас. Его лицо стало сосредоточенным.

— Никакой особой ловкости, лейтенант. Была долгая тщательная подготовка личного состава и материальной части дивизии, грамотная разведки и… щепотка наглости. Мне повезло, если так можно сказать, изначально — группу, с которой мы выходили из окружения, не расформировали, бойцов и командиров не раскидали по другим частям. А собрали в единый кулак на базе остатков 10–й танковой дивизии, подразделения которой и являлись стержнем «группы Глеймана». Нас, конечно, пополнили — дали новенькие «тридцатьчетверки», «кавэшки» с усиленной броней, орудия и пулеметы. Дивизия стояла под Тулой два месяца, готовилась к новым боям. Постепенно в нее вернулись после лечения наши товарищи из госпиталей — опытные, проверенные. Так что соединение получилось чрезвычайно мощное…

Генерал взял со стола кусок хлеба, отломил от него крошечный кусочек, задумчиво повертел в пальцах и аккуратно положил на скатерть.

— И вот началось… Немецкий прорыв… Не сказать, что он был для командования полной неожиданностью — его ждали, к нему готовились. Сюрпризом оказалось, что основной удар фрицы нанесут севернее Смоленска, по практически непроходимой для моторизованных частей местности — ведь до этого немцы предпочитали наступать вдоль шоссированных дорог. Называли их «панцерштрассе»… Но Гудериан сумел удивить. Он, сука такая, все–таки хорош… был.

Петр Дмитриевич немного помолчал, снова вытянул из пачки папиросу, неторопливо прикурил, пустил несколько клубов дыма.

— Однако двигаться к Москве лесами и болотами, хоть и замерзшими, им было тяжело — восточнее Смоленска передовые полки 1–й танковой армии все–таки выбрались на Минское шоссе. И сразу же уперлись в укрепления второй линии обороны под Ярцево. И даже если бы прорвали их, то вскоре стучались бы лбом в ДОТы третьей линии под Вязьмой.

— Действительно, подготовились, — обронил я.

Прадед невесело усмехнулся, затянулся папиросой и продолжил.

— Повезло, можно сказать, что нашим войскам удалось удержать фланги прорыва, не допустить его расширения — танки Гудериана наступали на довольно узком участке. Вокруг захваченного Смоленска противник не стал создавать сплошной оборонительной линии. Или не успел… Немцы использовали тактику подвижной обороны, укрепленных опорных пунктов. Разведка донесла, что южный фас выступа — самое тонкое место. Поэтому мою дивизию перебросили под Рославль. Пара дней ушла на сбор всех передислоцированных частей, проверку матчасти и доразведку местности. И ранним утром 19 декабря мы ударили…

Он затушил папиросу в пепельнице, взял кухонный нож и провел им от края скатерти к середине.

— Мы пошли напролом, по снежной целине, обходя немецкие опорники. Мороз, снега по пояс, но «тридцатьчетверки» — машины вездеходные. Тщательно отлаженные дизели не глохли. За несколько часов прошли почти тридцать километров, почти не встречая сопротивления. Немцы опомнились, когда мы уже на окраины Смоленска выходили. А тут разведрота докладывает: в центре города мощный взрыв, стрельба, паника. В поставленную мне командованием первоначальную задачу штурм Смоленска не входил — был приказ просто блокировать город.