На стене — не портрет бородатого Хэмингуэя в свитере с высоким «горлом», а большая, в тяжелой золоченой раме, картина — репродукция «Корабельной рощи» Шишкина. У каждой эпохи своя мода на искусство…

В изящном, светлом серванте, выполненном в стиле «арт–нуво», с резными колонками и стеклянными дверцами витрин, стояли знакомые мне с детства «безделушки», которые тогда казались старомодным хламом, а сейчас сияли новизной и были материальным символом мирной, благополучной, навсегда ушедшей довоенной жизни. Фарфоровые статуэтки: изящная балерина в пачке, замершая в арабеске и рядом — медвежонок с бочонком меда, наивный и трогательный. Набор хрустальных стопок с золотой каемкой — «горьковские». Хрустальная ваза для конфет, отражающая бледный зимний свет сотнями граней.

И фотография в деревянной рамке — молодая женщина с гладко зачесанными светло–русыми волосами, с ясными, очень добрыми и умными глазами, с легкой, застенчивой улыбкой на губах — Надежда Васильевна. Снимок был сделан до войны, в мирное время — именно его я видел потом в семейном альбоме. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я отвернулся, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам, вопреки всей моей воле, катятся горячие слезы. Я быстро смахнул их рукавом гимнастерки.

— Куда продукты сгружать, хозяин? — голос Валуева вывел меня из оцепенения.

— Давайте на стол, парни! — скомандовал Петр Дмитриевич.

Прадед, последним снявший шинель и новенькую генеральскую папаху, сияя орденами на коверкотовой гимнастерке, жестом показал направление.

— Просторно у вас, товарищ генерал, — заметил Владимир Кожин, ставя сетки с провизией на стол. — У нас в коммуналке на семерых одна такая комната была.

— Это служебное жилье, — пояснил Пётр Дмитриевич, доставая из кармана галифе пачку «Казбека» и прикуривая. — Выделили, когда я в Академию Генштаба учиться поступил. Тогда, четыре года назад, очень много больших и хороших квартир освободилось. Наденьке… — он сделал глубокую затяжку, выпуская дым, — здесь очень нравилось.

Наступило недолгое, тягучее молчание. Парни вспомнили заснеженное кладбище на окраине Смоленска, где в братских могилах похоронили жертв недолгой фашисткой оккупации города, в том числе замученных насмерть в подвалах штаба «Валли–3». Я увидел, как сжались губы у Кожина, как потухла искорка в глазах у Пети. Альбиков просто опустил взгляд, разглядывая узор на ковре.

— Так, хватит киснуть, — первым опомнился генерал. — Мы собрались не для того, чтобы грустить. Разворачивай кульки, Володя. Игорь, ты как хозяин, доставай посуду, накрывай на стол.

Мы засуетились. Я полез в сервант за тарелками и рюмками — они стояли на привычных местах. Петя и Владимир тем временем извлекали из «авосек» настоящие сокровища, добытые по пути из Кремля в «Гастрономе №1», бывшем «Елисеевском» магазине: поллитровую бутылку армянского коньяка «Юбилейный», две бутылки водки «Московской особой», три бутылки яблочного ситро, и закуски: палку копченой колбасы, брусок желтого сыра, завернутый в пергамент, две буханки темного ржаного хлеба, две банки свиной тушенки и плоскую банку сардин в масле.

Я не удержался и отломил от буханки одуряюще пахнущую корочку.