Я не удержался и отломил от буханки одуряюще пахнущую корочку.

— Это мы удачно зашли. Не знал, что коммерческие магазины еще работают, — с ухмылкой сказал Валуев, ловко нарезая колбасу аккуратными ломтиками. — Цены, конечно, такие, что глаза на лоб лезут. Но ради такого случая… Не каждый же день ордена в Кремле получаем. Да еще и в компании самого генерала.

Он бросил почтительный, но без подобострастия взгляд на Петра Дмитриевича. Тот, стоял у окна и курил, добродушно улыбаясь.

— Я такой же солдат, как и ты, Петр. И комдивом стал не по блату, а потому что из прежних комдивов мало кто уцелел.

Голос генерала звучал устало, но твердо. Я с гордостью посмотрел на своего прадеда. Высокий, с прямой спиной, с проседью в темных волосах и умными глазами. Лицо — с резкими, волевыми чертами, крючковатый нос, твердый подбородок. Настоящий командир старой закалки, прошедший через горнило Гражданской и принявший на себя первый, самый страшный удар этой войны. Он казался высеченным из гранита. И только я знал, что какое–то чудо спасло его от смерти — в «реальной истории» он сгинул «без вести» под Уманью в августе сорок первого года.

Стол накрыли скромно, но по–праздничному. Колбаса и сыр аккуратными горками лежали на тарелках, сардины и тушенку так и оставили в банках, хлеб нарезали толстыми ломтями. В центре установили бутылки. Мы расселись: Пётр Дмитриевич во главе стола, я — слева от него, Валуев — напротив меня, Кожин и Альбиков — по правую руку генерала.

— Ну что, — начал Пётр Дмитриевич, разливая «Юбилейный» по рюмкам. — Первый тост — за здоровье Верховного Главнокомандующего, товарища Сталина!

Мы звонко чокнулись и выпили залпом. Теплая волна коньяка разлилась по телу, слегка растопив мой внутренний «лёд». Я вспомнил, как вчера вечером, лежа на узкой кровати в общежитии «Сотки», слушал предновогоднее обращение Сталина. Голос с мягким грузинским акцентом лился из черной тарелки репродуктора, и в нем чувствовалась несгибаемая воля и вера в успех.

'Товарищи, за нашими плечами мрачный и тяжелый 1941 год. Военная машина немецких фашистов прокатилась по нашим полям и городам. Даже сейчас, в эти предпраздничные дни, идут тяжелейшие бои у Смоленска, под Киевом, под Одессой, на Лужском рубеже. Но нам удалось то, что не смогла ни одна из стран Европы, послушно вручившая гитлеровцам ключи от своей столицы. Мы заставили немцев остановиться. И вскоре заставим их пятиться. А потом и бежать!

Мы знаем героизм и отвагу нашего народа и доблестной Красной Армии. Мы знаем, что это в наших силах. Мы ведем войну за Отечество, войну не на жизнь, а на смерть! В ней нет непричастных, и нет такого места, до которого не докатятся бои. Поэтому врага надо бить везде, где встретишь, без пощады и милосердия, ибо он их не ведает. Враг будет разбит, победа будет за нами!'

«Без пощады и милосердия…» — эти слова врезались в память. Именно этим мы и занимались в Смоленске. Именно это я и делал все эти месяцы. И буду делать. Недавно мой личный счёт убитых врагов перевалил за триста «голов». И я не испытывал ни капли сожаления за отнятые жизни. Только холодное удовлетворение от отлично сделанной «работы» и беспредельную ненависть к двуногим тварям, топчущим мою землю.

— Второй тост, — сказал Валуев, наливая себе водки. — За Победу! За то, чтобы следующий Новый год мы встречали на западной границе. А оттуда погнали эту нечисть обратно в их логово.

— За Победу! — хором отозвались Кожин и Альбиков.

— За нашу Победу! — машинально добавил я.

Пётр Дмитриевич посмотрел на меня поверх стопки, в его глазах мелькнуло что–то вроде одобрения. Мы выпили. Я взял кусок хлеба с колбасой — вкус был невероятно ярким, почти забытым за месяцы казённого питания.