|
Мы стояли у окон, охреневшие, не веря своим глазам. Это было чудо. Самое настоящее чудо — быстрый и кровавый разгром врага. — Как… как они сюда прорвались? — наконец выдавил из себя Кожин. — Немцы говорили, что русские танки утром пробили фронт южнее города, — вспомнил я слова молодого фельдфебеля. — И, видимо, добрались до Смоленска за несколько часов! — хрипло сказал Петя. Один из танков, скрежеща гусеницами, подъехал и встал метрах в десяти от нашего особняка. На его броне виднелись глубокие царапины. Башенный люк со скрипом открылся. Из него показалась фигура в синем комбинезоне. Танкист снял шлемофон, вытер потный, закопченный лоб рукавом, и огляделся. Его взгляд, усталый, но острый, скользнул по разрушенному фасаду гостиницы «Москва», затем упал на выбитые окна нашего «последнего оплота». И в этот момент время для меня остановилось окончательно. Я узнал это лицо. Узнал высокий лоб, характерный разрез глаз, крючковатый нос, коротко подстриженные седые волосы. — Батюшки… — ахнул Петя. — Да это же… — Полковник Глейман, — закончил за него Альбиков. Петр Дмитриевич что–то крикнул своим пехотинцам, указывая рукой на наш дом. Несколько бойцов в белых комбинезонах, с автоматами наизготовку, осторожно двинулись к крыльцу. — Ребята, не двигайтесь! — скомандовал Петя. — Они могут убить нас на месте! Ведь на нас немецкая форма! — Не убьют, — сказал я. Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но я чувствовал ее всем нутром. Я спустился по полуразрушенной лестнице, шагая через обломки, и вышел на крыльцо, подставив лицо колючему, морозному ветру, несущему запах гари, крови и солярки. Десантники в белых комбинезонах, увидев меня, мгновенно вскинули «ППШ». Я медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Полковник Глейман, стоя в люке своего танка, внимательно посмотрел на меня и вдруг выражение его лица изменилось. Он что–то скомандовал своим бойцам, и те, медленно опустив оружие, отступили на несколько шагов, хотя и оставались настороже. Затем полковник быстро, но без суеты, выбрался из башни на надгусеничную полку, а с нее спрыгнул на заснеженную землю. Его походка была твердой, уверенной, несмотря на усталость. Он остановился в двух шагах, еще раз окинул меня взглядом с головы до ног — поняв, как мне показалось, все пережитое мной за эти страшные дни в Смоленске. Потом прадед шагнул вперед, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал прямо в ухо: — Привет, сынок. Давно не виделись. Какой счёт?
Глава 27
Глава 27 31 декабря 1941 года День
Холодный, пронизывающий ветер гулял по московским улицам, срывая с карнизов домов иней и колючую снежную пыль, шурша обледеневшей бумагой висящих на стенах плакатов с изображением «Родины–Матери». День был ясным, светлым, солнечным — небо напоминало выцветшую синюю косынку. Воздух пах морозом, дымом тысяч печных труб и едва уловимым, но знакомым каждому жителю Москвы «образца зимы 1941 года» запахом — тревожной смесью гари, машинного масла и человеческой усталости. Я стоял на тротуаре, вглядываясь в знакомый до боли фасад моего родного дома на улице Горького. Пятиэтажный, с массивными карнизами, высокими окнами и строгими линиями, построенный еще до революции. В моей прошлой жизни, в восьмидесятых–девяностых, он казался монументальным и вечным. Сейчас, в сорок первом, дом выглядел суровым, как военный форт. Окна нижних этажей заложены мешками с песком, на остальных — кресты из бумажных лент, кое–где вместо стекла — фанера. Я ощущал странную раздвоенность, будто смотрел на ожившую архивную фотографию. |
