А ну пошли, а ну пошли, выкрикивает бондарь, и лошади кивают и ржут, Грейс сплетает руки и пытается не слушать болтовню Барта с бондарем. Глаза у ней закрыты, Колли бурчит, парочка увечных, едва ль целая рука на двоих наберется, и вот уж мир плывет впотьмах, и не бондарь это, а Макнатт говорит, а ты знаешь, как этим править, и Барт говорит, я надеялся, что ты спросишь, и берет вожжи, и лошади напруживаются и припускают с фургоном в галоп и уж не слушают Бартовых воплей, и видит она, как дорога выходит к кромке громадной пропасти, и кричит Барту, и кричит, и они летят с обрыва, просыпается в уюте неспешности, дождя и его завесы тишины, свесы полога капают влагой. Колли говорит, этот парняга-бондарь – настоящая бочка смеха, как думаешь, если нальем воды в рот ему, поплывет?

И вот тут она это видит, берет Барта за руку, стискивает ее. Барт пытается сунуть ладонь ей в руку, но она уже свою выпростала. Показывает в сторону от дороги. Смотрите. Бондарь смаргивает и приостанавливает лошадей.

Иисус прослезился, говорит он.

Дерево – громадный раскидистый дуб, а к нему приставлено тележное колесо, к спицам привязано тело юнца. Руки и ноги тощие, как тростинки, но висят на веревках, которыми привязаны. Она не в силах молвить ни слова, может лишь думать об отвратительности подобного: кто стал бы вот так привязывать мертвого мальчика к колесу?

Барт говорит, что там за знак висит у него на шее?

Бондарь останавливает телегу, они подаются вперед, чтобы прочесть слова, и она отвертывается, смотрит, как ветер гонит через дорогу опавший листок, это воробей, а быть может, душа умершего человека, надпись же оглашает единственное свое слово.

Вор.

В город безмолвными часами ночи, когда улицы ничего о себе не рассказывают. Ноги болят, голодно, и ей страсть как хочется спать, и все-таки изумительно это – вид большого города, говорит Колли, есть дома, высоченные, как великаны, все такое величественное и тихое. Барт говорит, лис в городе найдет себе поживу. Даже ночью, когда все спят, думает она, великий город дарит некое чувство возможного, не так уж неразумно предполагать, что все станет получше.

Они проезжают через старый город в Новый городок, как Барт его называет, и Колли говорит, глянь, они спустили луну на улицы. Газовый свет на нескончаемых лавках с закрытыми ставнями. Газовый свет, тянущийся вдоль нескончаемой улицы, широкой, как сам Париж, можно решить. Газовый свет, разбрасывающий яркость по здоровенным высоким домам. Барт говорит, констебли тут суровы, и нам лучше поосторожней. Отзвуки шагов: может, полицейский, а может, просто тень тряпичника, но уж точно не призрак, думает она, потому что призраки не живут в больших городах, а даже если и живут, не прячутся, а расхаживают в открытую.

Барт знает дорогу через короткий мост, что ведет в Английский городок. Все во тьме делается несказанным, кроме церковного звона, провозглашающего второй час. Колли говорит, Христе, это место воняет срань-дрянью. Постройки здесь почти такие же высокие, как в Новом городке, но пошарпанные и кособокие. Узкие улицы стискивают тьму. Даже лавки с выпивкой заперты на ночь. Но дети – вот они все равно. Выпутываются попросту из теней, словно ждали этих чужаков, надеются проводить их до съемной комнаты. Эти дети – крысы города, думает она. Они тянут их за руки и за рукава, молят и канючат – мистер, мистер – калинь глёте, – и Колли кричит на кого-то из них, чтоб шли нахер, когда чья-то рука чуть не сдернула с Грейс накидку. Барт останавливается и вскидывает руку, говорит, погоди минуту, и она торопеет при виде мальчика, что стоит отдельно от остальных, синекожий и прыщавый, голый по пояс. Простой умоляющий взгляд, что въедается ей в сердце. Она кивает ему, и они идут за ним, остальные дети вопят им в спину. Им шепчут. Пьяница орет лицом в стену. Стоны, что слышны ей из чьего-то окна без стекла, вполне могут быть звуками умирания.