Колли говорит, как думаешь, Барт сам с собою печален?

Ей кажется, что, может, так оно и есть. Лицо у Барта все более осунувшееся. Словно не видит он теперь дороги, но зато провидит впереди такие дни, какие и себя забудут к прозиманью. Не успеешь оглянуться, как уж и Саунь вот он, мир во тьме, и дальше что? Эк слово зима заставляет подумать о Блэкмаунтин, о сине-хладных ее оттенках, о кличе ветра с ледяной крупой. Те ночи, когда буря треплет дом, словно некая великая сила явилась стрясти их с холма. Сейчас то же чувство, словно грядет некий великий ветер, нечто неопределенное и невообразимое, нечто большее, чем весь мир, что движется, сокрытый промеж света.

В каком-то мелком городке им встречаются две хорошо одетые женщины, трясут перед ними банкой и просят денег на строительство новой церкви. Нищенство подступается льстиво, просительно, заметив качество их накидок.

Лучше уж ловчить впотьмах, чем становиться такими, думает она. Тенью скользят они мимо немалых поместий, пробуют землю палками насчет ловушек, высматривают сторожей, цыкают на сытых собак. Простукивают водостоки поместий получше в поисках тайников с деньгами, выискивают картофельные погреба и сбивают замки с кладовых. В лучшем случае найдешь мешок муки, одинокий на полке. Сморщенную морковку, оставленную коню. Горбушку хлеба. Она сгребает в ладонь хлебные крошки с какого-нибудь стола, и цыкают на нее укоризненные ходики. Разок находят они клад – ящик семенного картофеля, отрастившего себе руки-ноги, запрятанного под землю на грядущий посев. Они жарят добычу на костре, и Колли говорит, если вдуматься, мы сейчас съели целое поле будущей картошки.

Минуют в закатных сумерках город Нину и смотрят, как загорается поле в кольцевом факельном огне. Какой-то разъездной балаган обустраивает свои фургоны и лошадей. С изумлением видит она очерк мужчины на ходулях, странное и медленное насекомое, бродящее в темноте.

Думает, эти последние несколько дней на дороге полно было всякого странного. Бычок того богатея, стоявший на валуне, словно боялся того самого поля, на котором стоял? А лошадь та лицом к дереву, словно отвергала сам вид этого мира? А малахольный, что прошел мимо с улыбкой во все лицо, в крови, наблеванной на рубаху? Это провозвестники, точно. Каждый воз с мукой сопровождают на дороге солдаты. И это в великих долинах Типперэри, где поместья иногда с целый город. Им попадаются деревни, где сады ухожены, дома украшены и под черепицей. Великие поля кукурузы проливают цвет свой в мир. Как тянут шеи под сверкающие серпы. И все же есть селенья, сквозь которые необходимо шагать зажмурившись, где трава прорастает сквозь пороги, где поля постигают цвет лишь от солнца. Те-кому-всё и те-кому-шиш, говорит Барт. Еще год, и страна рассыплется.

Она думает, в таких селеньях вид детворы, вот от чего горя больше всего. Видала она детишек в горячке, детишек тощих от долгой болезни, но вот таких детей не видала ни разу. Кто-то из этих детей остается без голоса. Мальчишки без криков. Мальчишки с волосатыми лицами. Девочки, превратившиеся в старых ведьм. Дети, каким приходится жить стремглав, чтоб к Сауню нацепить маску смерти.

Барт говорит, не думаю, что страна в этом году станет поворот на зиму праздновать, кроме этих вот больших поместий. Вообрази, какие пиры они закатят. Вся работа в полях завершена. Кладовые полны богатств. Готовить пироги да печенья, и варенья, и окорока, и языки. Нам шепотом наказывали оставаться поближе к костру: во тьме бесы ждут, чтоб нас сцапать. Но бесам больше ни к чему болтаться во тьме. В этом году они даже не подождут до Сауня.

У всего в жизни есть тайный знак, думает она. Например, цвет. Что есть цвет, если не выраженье природы предмета? Раздумывает об этом, прикидывает, права ли. Что есть зелень дерева, если не своего рода заявленье? Дерево не разговаривает, а все равно кричит: я дерево, я вот оно.