|
Принимается грести как полоумный, бо понимает, что дотащило его до самой Америки, и все это на трех сырых картошках и желудочных коликах. Гребет изо всех сил бесячих и целой галеры темных его прислужников, что ревут на всех горящих рабов в преисподней. Выбирается на сушу, втаскивает лодку на песочек, вскидывает мешок клубней на плечо и отправляется искать удачи. Подходит к первому же человеку, какого видит, какому-то старику, тот смотрит на это дикое морское чудище перед собою, солнцем обожженное и посиневшее. Сольщик говорит, меня звать Сольщик, и я только что пригреб сюда аж из самой Ирландии. Старик оглядывает его с головы до пят с уверенным прищуром и говорит, арра, а не пойти ль тебе нахер.
Торят они шумный свой путь сквозь кукурузу. Колли говорит, богатые садят кукурузу, пока дураки садят картошку. А ну цыц, говорит она. Сама цыц, говорит он. На краю поля открывается изящный перелаз, словно человек, вскинувший предупреждающие руки. Вскоре они видят плотную темень усадьбы. Она широка и двухэтажна, с надворными постройками и домиками батраков на задах. Между ними и двором слишком уж долгое поле и посадка деревьев по правую руку. В былые времена, шепчет Барт, разводишь огонь перед дверью и смотришь, как все в окна лезут. Такое «Белые ребята» устраивали. Но им от этого была потеха. Простое будет дело, думает она. Надвинемся, как тьма, невесомые, как тени. Уверенно пройдемся по дому. Она представляет себя в гостиной, как потрошит ножом кресло, разметывает по комнате конский волос. Вот люди спят на пухлых подушках. Она заберет весь их чай и весь сахар и два фунта чего угодно из того, что у вас там есть, жирный сэр. Колли говорит, пусть крысы напьются кошкина молока. Это ж война теперь, верно? Она смотрит, как Барт мажет себе лицо глиной, втирает грязь в волосы, пока не становится ей незнакомым. Шепчет, которая дверь? Макнатт показывает. Так которая. Вон та. Я не вижу. Макнатт сплевывает. Тупицы ублюдочные. Я, что ли, не бывал тут уже? Сует руку в карман и извлекает ключ. Пошли отобедаем с ними.
Макнатт подойдет к дому первым и проверит, нет ли сторожей. Он темная птица, что перепархивает вдоль живой изгороди, а затем наискось бросается в открытое поле, ко двору. Она вновь дивится уму Макнатта, как оживляется он в переполохе, как все в его жизни окантовано смехом. Пытается следить за его движеньями, вот-вот удается различить его, и тут, словно ночь проглотила его, нету. Они ждут и наблюдают за неподвижностью ночи. Эк ночь изливает битые свои оттенки, траву в синь, печной дым в выкидышный багровый.
Колли говорит, что-то не так, я уверен. Барт шепчет, пошевеливайся, нахер, Макнатт. Теперь уж ждут они слишком долго, а Макнатта все нет. Тут Барт говорит, давай, идем. Они крадутся по краю поля, глаза нараспашку во тьму. Все ближе к середке поля, все ближе ко двору, все ближе к… и только сейчас слышат они это, странный звук, словно животный, да только нет. Барт тянется к ее руке, берется за нее, сжимает. Голос у него странно плоский. Стой. Они замирают, устремляют вперед слух, чтобы услышать, и она слушает, пока не начинает слышать дальше собственного сердца, слышит тихие мужские стоны. Медленно, медленно, останавливаясь послушать, еще немного вперед. Эк в этот миг кажется, будто живая изгородь сомкнулась и дом пододвинулся ближе, словно сам стал теперь грузным зверем, крадется к ним, чтобы прыгнуть. Теперь-то она понимает: стоны эти – Макнатта, прикидывает, упал он, что ли, вывихнул лодыжку, ударился головой о камень, прикидывает, отчего его не видать. И вот добираются они до места его стонов, и все равно она его не видит, но Барт хватает ее за руку и тянет прочь. Почва перед ними расселась. Они стоят на краю здоровенной ямы в земле. Барт наклоняется. Макнатт! Ты где прячешься? Что случилось? Макнатт отвечает рваным шепотом. |
