Макнатт откидывается, улыбается. И кто ж это наслал сюда теплый воздух с Континента?

В стране второй год без урожая, думает она. Словно открылась некая тайная дверца, дабы впустить сюда все силы потустороннего мира. Год доплывет до зимы, а дальше что?

Барт говорит, дай объясню, что произойдет. Скоро не останется на этих землях ни единого живого зверя. Цена сотки овса уже фунт, а влезет еще выше. Торговцы станут держаться за то, что у них есть. До конца года будет по полтора фунта, а то и по два. Цены попрут все выше и выше, чтоб богатые могли себя оберечь, и так оно происходит всегда. Короне придется что-то предпринять. Теперь у них не будет выбора.

Макнатт говорит, не собираюсь я болтаться тут и глядеть, как это все случится. Пока вы двое играли в Дярмудя и Гранье, я занимался своим делом. Может, и вас с собой возьму.

Встает, отрясает сапоги и многозначительно постукивает себя по носу.

Луна нынче горная, является в мир, чтоб восславить тьму. Под этим ночным солнцем после дождя все блестит. Тропа стала рыхлой от влаги, и ноги у Грейс, вступив на дорогу, радуются. На юг, вниз, дорога вьется к низинам, и запах полевой гнили возносится им навстречу. Она думает о том, что сказал Макнатт, воображает божественную длань, разметывающую испарения, до чего же зловредное мышленье, коли оно так и есть, и вот так, говорят, распространялся мор во все прежние годы. Поля больше не шепчут сплетни, но насылают безмолвную гниль-вонь, чтобы тебя преследовала. Воняет тухлыми яйцами, говорит Колли. Нужно зажать нос вот так и дышать ртом, и тогда запах в тебя не попадет.

Еще одна внезапность дождя, и они пережидают ее под кровом дерева в виду какой-то деревни. Во всех краях во все времена, думает она, пес страж ночи, но по сию пору в этой ночи не донесся до них лай ни единой собаки. Псы больше не короли этой страны.

Она видит, как Макнатт опирает свое ружье о дерево, лицо в глине, задом наперед. Чудить в этот раз не будет, дал слово, прижав руку к сердцу. И все же покамест этой ночью он не затыкается.

Макнатт говорит, расскажу-ка я вам про одного малого, моего давнего знакомца, по прозванью Сольщик. Ух парняга был, это точно. Останавливался, бывало, у Бракена. С головой непорядок у него был полный. Вечно на правый локоть опирался, а рукой крутил выпивку свою и вопросительно на все смотрел. Славился тем, что рассказывал любому, кто готов был слушать, что собирается в Америку. И в итоге уехал. С великими фанфарами. Устроили ему проводы и все такое. Кладет он мешок грязных клубней в весельную лодочку и как-то раз утром отплывает в одиночку. Мать связала ему для гребли пару беспалых перчаток. Отгребает он, значит, от причала и гребет и гребет три дня, пока не одолевает его усталость. А штука-то в том, что он не урожден на западе. Не морской человек совсем. И силы у него помаленьку истощаются. Он обнаруживает, что отмыть клубни в морской воде и натереть до блеска он может, а вот съесть – нет, потому что от них сырых случаются колики. Ну, все равно ест он их, и вскоре брюхо у него вразнос. Тут он свертывается калачиком на дне лодки и дрейфует. На него льет дождь. Ветер мотает его туда-сюда. Солнце жжет его докрасна и целиком, до кончиков пальцев. От холода синеет он с головы до пят. И тут ловит себя на том, что смотрит как-то раз ночью, вот как сейчас, в небо, скользя по волнам, видит те же звезды, что и всегда, и думает себе, что это последняя ночь, когда он вообще их увидит. Молится Богу и благодарит за то, что дадена ему была такая годная жизнь, пусть и была она в основном трудная. Лежит он так, глядя в небо, ждет долгой смерти. И тут приходит рассвет во всей своей красе, и что же видит Сольщик, как не берег вдали, чисто чудо. Везенью своему не верит. Принимается грести как полоумный, бо понимает, что дотащило его до самой Америки, и все это на трех сырых картошках и желудочных коликах.