Хотела б она сказать Барту, что ее преследует призрак, но как такое объяснишь? Он не поверит ни слову. Скажет, покажи мне того призрака, о котором толкуешь.

Она говорит, ты в призраков веришь?

Он говорит, думаю, некоторые видят призраков, потому что им надо, чтобы призраки существовали. Нам не нравится верить в то, что всему непременно приходит конец. Ну или я так думаю, во всяком случае.

Колли говорит, да нахер, этот призрак людей преследует – хе! – когда я умру, хочу, чтоб душа моя стала куском от машины, здоровенной шестеренкой или заклепкой.

Воздух влажнеет, дерет кожу, липнет ко сну. Барт отыскивается снаружи, он наблюдает рассвет с тем же нахмуренным вниманием, с каким читает газету. Говорит, донимает она, духота эта. Она думает, может, Макнатт вернется, а может, и нет, кому до него дело-то.

Еще один душный день, сырая ночь, и в первом свете дня она просыпается и видит Макнатта, он стоит над ними. Стоит в доспехах из грязи, утыкан колючками, словно человек, проползший по злейшим канавам. В голосе у него спешка. Вставайте давайте, оба два. Пошли.

Глаза у него – кровь, на вид он его же опасная ипостась. И все же, думает она, вроде как вперяется он мимо них в некую далекую мысль.

И вот тут замечает она, что на нем новехонькие сапоги.

Говорит, ты где их добыл?

Он говорит, надо слезать с горы. Случилось оно единой ночью. Оно опять случилось. Случилось.

Они нахально топают по дороге в холмах, будто местные. Мы могли б оказаться кем угодно, думает она, люди скитаются по стране в поисках работы или пропитания, уж точно не ватагой убийц. Вглядывается в новые сапоги Макнатта на ходу, прикидывает, не ужались ли ноги у него, чтобы в те сапоги влезть. И вот тут поджидает их этот запах. Ей хотелось бы думать, что это запах какого-нибудь дохлого зверя в канаве или запах сточной воды. Но тут видят они этот запах, обретший зримость. Оно должно быть зелено. Должно быть сочно и высоко. Но то, что должно быть, более не таково. На каждом поле и грядке стебли корнеплодов осклизли от гнили, урожай – тощие стариковские ноги, усыхающие в последние мгновенья свои. То же, что она видела в прошлом году.

Смотрит, как люди заполошно втыкают лопаты, ни слова не говоря друг другу, а рядом с узким наделом белобородый человек щиплет себя за лицо, словно пытаясь пробудить глаза свои. Человек помоложе стоит с лопатой и рыдает в кулак. Она видит молодую увечную женщину, усаженную в тачку, женщина смотрит на горсть черных клубней. Вглядывается в каждое лицо, на какое ни глянет, вопросительны взгляды их, жадные до знаков, что все это неправда, что этого не происходит, потому что иногда просыпаешься, и оказывается, что все еще спишь, и засыпаешь обратно, а просыпаешься позже как следует, и все опять хорошо.

Лицо у Барта бело. Он говорит, мне надо сесть.

Она смотрит в небо и смотрит в землю, видит, что будущим-обещанное вовсе не обещано, что шагали они в этом мире сновидцами. Ум у нее удерживает и то, чего нету, и то, что есть, одному полагалось быть другим, а теперь есть вот это другое, начинает видеть она: то, что плывет над этими полями, возникло легко, словно ветер, наплыло на все и сквозь все, – этот ветер смерти, навстречу им явленный.

Макнатт устремляет обвиняющий перст без всякой мишени. Говорит, я вам скажу, о чем эти люди толкуют. Дескать, это кара Господня на нас. Дескать, Бог наслал на нас это, чтоб наказать людей за их грехи. Потому что люди мало молятся. Не восхваляют святых. Не шарят по карманам и недодают в церковных сборах. Но я вам скажу, что это такое. Люди неправильно поняли, ей-ей. Бог наслал это потому, что люди мудачье, простое и беспримесное. Вот и весь сказ.

Барт смотрит в землю, качает головой.