Она смотрит, как священник уходит прочь по дороге, плеща одеждами, словно некая черная птица. Наблюдает, как Роберт Бойс горбится вон из дома, с лицом молитвенным, как ни в чем не бывало. Энн Бойс движется по двору задом, рассыпая курам зерно, женщина, живущая в тени мужчины, вперяется взглядом в некое великое одиночество мысли. Слышала шепот Грейс, что двое ее мальчишек уплыли в Америку, дочь заболела и вскоре померла, задумывается, не тот ли это священник дочь ту причащал. А вот и Отец выходит из тьмы позади ее глаз, идет к Роберту Бойсу, берет его под локоть, она слышит его мысли еще до того, как они возникнут из уст его, о церквях и о том, как падут они скоро, о сатанистах в Шанаглише неподалеку, откуда священник прогнал первую общину. Как священники со всеми их деньгами – цена греха, и не более того.

Призрачный свет мерцающей свечки вырисовывает их лица во тьме. Как преклоняют они колена и жмурятся, словно просто закрыть глаза недостаточно, думает она, необходимо жмуриться до боли, что выжимает червя наружу. Руки их вскинуты храмово к небесам, пока великая печь пощелкивает напоминанием об адском жаре. Она открывает один глаз и подглядывает, как Мэри Уоррен трет колено, а затем взгляды их встречаются и делятся друг с другом одной и той же мыслью, Мэри Уоррен показывает на то место, где должна быть Мэри Коллан, но ее там нет.

Она думает, три дня прошло, как Мэри Коллан ушла из деревянных хижин, и с тех пор не видать ее было совсем. На каждом языке оно, где она есть и что там делает. Грейс слыхала, говорили, что Мэри Коллан выполняет для Отца задание. Что исполняет епитимью за все тайные ужины, какие съела. Хотя зайцегубая Мэри Треллик говорит, будто видела, как Мэри Коллан смотрит из верхнего окна усадебного дома. Мэри Коллан, без сомненья, в той же комнате, где ты впервые проснулась, наедает жир. Горе тому, кому мыть той женщине лицо, если тебе велят.

Лучшие дни начинаются с уязвленного неба, думает она. Тучи, впитавшие всю Его кровь. Она клянет тяжкую арку водонапорной колонки, пока не становятся два ведра зрячими очами воды. В ушах у нее крики из сна, и она знает, что́ думают о ней мертвые, те мертвые, кого днем не призовешь, это сердце исполнено греха, нельзя ж ожидать, будто впустишь зверя в жизнь свою и не станешь зверем сама. Она поднимает ведра и несет их через двор, вдоль щипцовой стены дома. Община внизу на покатом поле в этом раннем свете, кажется, хранит при себе тьму и безмолвие, словно исходит из нее угроза. Вскоре зажжется свеча в окне, и женщины встанут умываться. Ведра шепчут беспечным плеском, и странно это, думает она, спозаранку и до молитвы слышать на дворе лошадей, а затем высматривает узнаваемый очерк Роберт-Бойсова конюха Хенри Блага, тот идет к коляске, запряженной двойкой. Эк свет всегда странно падает на Хенри Блага, словно позволяет ему что-то сокровенное, Хенри Благ забирается на козлы, хохлится, ждет, словно в грезе своей шлет на войну расписную колесницу.

Ни звука от ведер, когда она ставит их, прижимается к стене. Тянется взглядом за угол. Кровь в небе стекает в воду, и тени оживают в движенье, устремляясь прочь из дома, и в тенях тех она узнает Мэри Ишал и Мэри Коллан, а очерк рядом с ними – Отец. Они останавливаются возле коляски, и Мэри Коллан прижимает руки к животу, и вот теперь-то вдруг ты понимаешь то, чему положено быть сокрытым, и как эта коляска теперь унесет Мэри Коллан вдаль по дороге в иную жизнь. Мэри Коллан собирается было взойти на коляску, но Мэри Ишал резко дергает ее на себя и бьет по щеке, говорит, не поперед Отца, рот у Мэри Коллан распахивается и закрывается, пока не возникает всхлип, единственное сказанное слово, странный животный звук, взывающий к рассвету, и Отец шикает на нее, помогает ей влезть в коляску, Мэри Ишал смотрит на них, скрестив руки, Хенри Благ заносит хлыст и цокает лошадям.