Пальто намоталось на шею.

Значит, был это пес – полоумный круг отпечатков лап в снегу, и все вокруг ковром-бело, а вроде бы март, говорит она. Пытается угомонить стучащие зубы, грезит об огне, что прыгает с единственной спички, а если не прыгнет, она прольет огонь с неба, криком высечет огонь из деревьев.

Останавливается послушать – прилетает по воздуху далекий скрежет, быть может, работает мельница.

Колли говорит, если неподалеку мельница, значит есть и город, может, вон за тем долом, могли б разжиться бакуном и спичками – у меня во рту все чешется по табаку.

Она собирает в ком старые тряпки и обкладывает их хворостом и дровами. Одинокая спичка извлечена из кармана. Грейс мнет ее в пальцах, говорит, теперь она высохла, но я не хочу это делать.

Колли говорит, оно делается так.

Спичка вспыхивает и поджигает растопку.

Она говорит, это чудо.

Он говорит, нет, это уменье.

Она связывает ветки в веник и подметает в лачуге. Это славное место. Это славное место. Так, Бран и Финбар, садитесь вон там. И ешьте крапивный суп, что я вам сварила. И не отходите от огня. Бран, а ну оставь это! А ты, Финбар, хватит дергать его за волосы. Финбар! Ты перестанешь или нет? Бран, не трогай, я сказала.

Позднее она говорит, что ты теперь думаешь про это место, Колли? Ушел запах?

Я б сказал, его теперь можно пережить.

Она увязывает хворост и обнаруживает в снегу топорик. После к порогу приходит пес. Страннейшее с виду существо, наполовину пес, наполовину волк. Пес наблюдает за ней без души в глазах. Она пробует подманить зверя, но тот не идет, ребристая серая шуба потерта и лысеет. У пса странная походка боком, осторожная, думает Грейс, словно он ждет, что ты на него прыгнешь. И только тут она замечает у пса на шее заживающий рубец от ножа.

Вот так сон, от которого она просыпается, – сон о мертвом теле и о том, что она причина его смерти, ум вопит, убийца! – бо это она убила старуху и закопала ее тело в лесу, и все же почему-то не помнит ничего, пока не снится ей этот сон, словно некая ипостась-дитя произвела труд убийства и забыла, праздная мысль, упрятанная подальше, и вот возвращается она во сне подобно тошной виновности, что преследует и пожирает ее, словно убийство можно так запросто позабыть, – и теперь она знает, где погребено тело, потому что видит это во сне, и теперь знает она, что они идут за ней, Боггз-волк, мчащий в своем гневе-свете, ведет за собой толпу, рев их голосов, секачи их блестят в факельном свете – и тут видит она, как дергают дверь, дверь вышибают настежь, и она уже в объятьях матери – не знает, что́ она видит, – видит, как вваливаются мужчины, Клэктон, громадный, пялится на нее, мертвоглазый, мужчина, кто ей еще и отец, и все они выкликают ее имя, и выкликают они имя ее отца, и она хочет сказать им, что не виновата, что она не помнит, что ее теперешняя ипостась ни при чем, что это связано с ее детством, это ее детская самость, а затем она все бежит, и бежит, и бежит…

Открывает дверь. Рассвет укрывает снег синевой, словно кисеей. Заждавшийся воздух врывается внутрь, заточенный – и бдящий, словно зверь.

Она думает, этот сон был не по-настоящему. По-настоящему – вот это, здесь и сейчас. Вдыхает и долгим хриплым выдохом исторгает сон-вину. Порожний воздух и хруст ее сапог, она отправляется с топориком в лес. Снег измаран собачьими следами, и она едва-едва видит следы волока от джутового мешка, теперь уж почти незаметные, как воспоминанье о происшедшем, думает она, как память укладывается слоями поверх памяти, пока ужас не становится чем-то полупамятным, а не ужасом как таковым, и, вероятно, можно вообразить себе, что ужаса и не случилось, списать его на уловки ума.

У тебя получится. У тебя получится. И больше не будет тебе терзаний.