Она стоит, сжимая и разжимая ладони. Глаза не откроет.

А вот и откроешь.

А вот и нет, Колли.

Но придется.

Не могу. Не буду. Не стану.

Станешь.

Пф-ф.

Либо так – либо спи в снегу, я коченею, мы тут помрем, это ты придумала.

Но ты же сказал, что хочешь отсюда убраться.

Не говорил я.

Колли некоторое время молчит. Затем говорит, это же всего лишь тело.

В каком смысле всего лишь тело?

Это тело под одеялом, никого там нету, все равно что дохлая собака, или дохлый еж, или что угодно, стала б ты возиться, вытаскивать его вон, мешал бы тебе запах тогда?

Полную околесицу ты несешь.

Ну-ка послушай меня, это одно и то же, это логика, мы ее в школе проходили.

Она вздыхает. Не логика это. Это человек.

Колли продолжает рассуждать о чем-то еще, но слушать она не желает. Качает головой и пускается прочь от лачуги.

Снег угрустнил все вокруг, угрустнил любую надежду и благо. Лохмотья снега густеют у нее на ресницах, холодом отесывают ей лицо. Она высматривает уединенный крестьянский дом поодаль среди дола, угнездившийся, словно нарисованный, можно разобрать окошко света в комнату, где сухо и тепло, и люди едят, но, без сомненья, нет на мою долю радушия. Этот ползучий холод. Одежда на коже отсыревает. Поля без движенья, и как голые деревья могли б поучить тебя стойкости, недвижимости насквозь, ожиданию, когда время года исправится. Но деревьям не бывает холодно, думает она, а я тут как пугало какое, осыпаемое снегом. Вдруг налетает на нее видение себя, живущей как Сара. Мама до того, как Боггз ее поломал. Образ себя как женщины, полногрудой. Опрятной и довольной собой. Потрескивающий огонь, такой теплый. Справляться. Отыскивать в лесу, чем поживиться.

Она не знает, что это, но что-то шевелится в ней, словно стремится из нее убежать, какая-то громадная досада или печаль.

Она разворачивается, устремляется обратно к лачуге.

Примечает ее Колли. Ту лопату возле навозной кучи.

Позднее она не помнит, как слопатила труп на свой мешок. Глаза у нее закрыты и слезятся от вони, пальто – узлом во рту. Бросает на сколько-то, а затем берется вновь. Слышит она шелест влекомого волоком мешка, словно это труп шипит на нее. До чего он невесомый. Легкий, словно тащит она мешок хвороста, не более того. Легкий, словно тащит она кого-то из малышни, как на мешке тягала Брана по верескам вниз с горки. Она заходит в рощу, взгляд ее целиком падает на покойника, и нутро выворачивает пустой отрыжкой. Она отводит глаза куда угодно. Пытается сказать себе, чем бы что ни было, оно вместе с тем и не таково. Но ум все равно держит безупречную картинку: то, что лежит на мешке, – очень старая женщина, мертвее некуда, тело ее ссохлось до одного лишь покрова кожи, с выступов-ребер осыпаются лохмотья. Лицо на боку, и нет в нем никакой боли, но лица там достаточно, чтоб неотступно преследовать Грейс. Рот и зубы зелены, словно померла та женщина, поедая траву, подбородок в странной бороде.

Она кричит на Колли. Чего ты мне не поможешь? Чего ты такой бесполезный?

Колли говорит, не могу – ты же ведьму, мертвую ведьму перетаскиваешь – глянь на ее волосатую бороду, не стану я тебе помогать.

Тащить мешок к деревьям, подальше в сторону от дома. Она думает: ведьма! Вообразить лихо, какое с того может быть. Способна ли мертвая ведьма преследовать? Пытаться поспешать и со всем управиться, но земля узловата от корней, ухабится, и вот одним таким ухабом тело скатывается с мешка лицом вверх.

У-у-у-уф!

Смотреть на него она боится.

Это все ты виноват, Колли, кричит она. Всегда ты виноват.

Не стану я возиться с ведьмой, ни-ни.

Приходится лопатить ведьму обратно на мешок – Ох! Ох! – теперь даже не дыша, бо запах, понимает она, стоит только его вдохнуть, никогда не покинет ее нутро, испоганит кожу, сточит мозг, изъест ей сны, эта бесовка старуха-ведьма станет теперь жить в ней…

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Труп навзничь на мешке, словно бы спит.