Скажи, Колли, что по-настоящему, а что нет? Что естественно, а что неестественно?

Это новая загадка такая?

Ей хочется злиться на себя за то, что она такая бестолочь. Хочется злиться за то, что ее постоянно обдуривают. Хочется взреветь о том, что принесет ей холод в отсутствие одеяла. Но наружу рвется смех, насыщенный, густой и нетрудный, как дыхание, и Колли только и остается, что смеяться вместе с ней. Они идут по дороге, ревут от хохота под скворечным небом, птицы в едином своем очерке трепещут тьмой и светом.

Она думает, смех сам по себе есть загадка. То, как болит от него грудь, и вместе с тем приносит он столько удовольствия. Оставляет тебя полым, как барабан, и при этом наполненным.

Наблюдает, как скворцы принимают очертанья дождевой тучи, а затем рассыпаются исполинскими каплями, провозвестниками того, что грядет, – дождь в нахлестах до того тяжких, что промачивают ее насквозь. Она хохлится на ходу, двигается как нечто притонувшее. Когда отыскивает какое-то вечнозеленое, чтоб под ним сесть, Колли вновь принимается хихикать.

Веселье это надо прекращать, Колли.

И вот опять понеслась, хихиканье взмывает смеховыми уханьями, падает к земле сипом. Она хохочет потому, что все совсем наперекосяк. Она хохочет потому, что больше не знает, что по-настоящему, а что нет. Суть ли люди то, кем себя именуют. Все ли сказанное имеет смысл. Все ли уловка, весь мир ли выдуманная байка. Может, вот так человек и вырастает. Вот чего они тебе не рассказывают. Что настоящность этого мира в его враках и обмане. Что настоящность этого мира все то, чего тебе не увидеть, все то, чего тебе не познать. Что хорошее в жизни лишь одно, твое детство, когда все известно наверняка. Она хохочет так сильно, что уж и не понимает, смеется она или плачет и одно и то же ли они оба два.

Она смутно понимает это до того, как оно приходит в движенье как мысль. Сперва на ресницу, затем на подбородок. Влажно чувствует на костяшке. Из навсегда налетает градопад. Она с ужасом смотрит, как лениво нисходит он. Весна задом наперед, думает она. Надо двигаться дальше. Надо лыбиться и терпеть. Не скрипи зубами, не то холод схватит тебя за мышцы. Колли, спой мне песню!

Но Колли умолк. Она идет, ладонью держась за больное место на голове, смотрит, как град превращается в снег.

Наконец Колли говорит что-то, но лишь шепотом.

Она ему, что ты сказал?

Он ей, я сказал, стало быть, вот как выглядит конец света… мне всегда было интересно.

Чистополье заперто под неповоротливыми тучами, те донимают его снегом. Стайка хижин в стороне от дороги, Грейс стучит в каждую дверь, но лишь одна открывает ей закрытое лицо. Взгляни на себя хорошенько, говорит Колли. Ты вся в крови и дряни. Так быстро на этот раз продернуло ее холодом. Дорога громадность безмолвия.

В поле зрения попадает работный двор, погруженный в смятую тишину. Она видит горы шлака, уже тронутые белизной, рабочие лачуги, где может найтись кров, а то и огонь. Высматривает признаки дыма. Две черные собаки вдруг бросаются к ней, клацая зубами, и отлаивают ее прочь от забора. Она плюется в них, видит старый джутовый мешок, застрявший в решетке, тянет его холодеющими пальцами и обустраивает чепцом у себя на голове.

Минует набирающий белизны погост, что в уединении отлого уходит прочь от дороги. Она думает, где есть смерть, там должны быть и люди. Прищуривается прочитать на ходу одно-другое надгробие. Фултон. Дайкс. Платт. Человек по имени Уилсон Стрингер. Что это за имя такое? Год смерти – 1762. Пытается пройти умом вспять все это расстояние, мир, до того чужой и старомодный, пытается вообразить этого Уилсона Стрингера, как бы нес он себя по этой дороге. Представляет незнакомца в нелепых одеждах, тот оказывается Клэктоном. Он сбрасывает шляпу и улыбается окровавленными зубами.