Может, сейчас и весна, однако тут, спору нет, прозиманье, думает она. Кругом люди подпирают себе подбородки коленями на порогах домов и попрошайничают на каждом углу. Два костлявых мальчишки-попрошайки вроде идут за ней, она оборачивается, осклабившись, и помахивает ножом. Преследует ее в итоге неотступный хлебный запах. Запах этот имеет силу призрака, думает она. Эк пронизывает он воздух и идет за тобой, и даже суматоха проезжающего экипажа не возмущает его. Она видит собственный призрак в витрине хлебной лавки, глазеет на стопки буханок, на булки, выставленные словно дерзкие кулаки. Смотрит, как девочка-служанка выходит из лавки, фестон волос ниже плеч, дух буханки, скрытой под клетчатой тряпицей у ней в корзине, девочка идет мимо, не бросив и взгляда. Колли выхрюкивает что-то свинячье, и девочка ускоряет шаг. Каково оно будет, ограбить ее, думает она, пройти за ней до какого-нибудь проулка и стукнуть по голове.

Колли говорит, удивительно, что в лавку до сих пор не вломились, – в смысле, я тут едва ли минуту пробыл, а уже подумать про то успел три раза, – запах хлеба нам зло, этот вот печеный, хрустящий, масляно-лизучий запах имеет над нами власть, разве ж нет, – оно преступно, применять такое к обычному люду.

Скрытая дорога сперва являет себя перестуком. Она слышит, как рассыпается он в небесах, глухо-пронзительный звук, что взлетает и становится хрупким. Звучит как далекий выстрел или словно кто-то крушит камни. Слышишь, говорит Колли, похоже на труд великана – хе! – помнишь, который убил бычка кулаком по башке, как там его звали…

Она вострит ухо и всматривается в хвойную рощицу по левую руку. Откуда доносится стук, не разобрать наверняка. Не оставляет росчерка жизни в небе никакой печной дым. Эта одинокая дорога подымается к болотным просторам и некой печали, если смотреть в дорожную даль. Эк примечает она к югу от города все ту же углубляющуюся тишину.

Смотрит теперь в небо, словно стук молота долетает оттуда. Колли говорит, ну точно великан работает, сидит там где-то за деревьями, черепушки раскалывает, а может, это гиппогриф ужинает, полуконь-полугрифон, только вот та половина, которая грифон, выдуманная, бо на самом деле это полуорел-полулев, так учитель говорил, а значит, это в то же время на четверть лев, на четверть орел, наполовину грифон, наполовину конь, а значит, это наполовину…

Она стукает себя костяшками по голове и морщится. Говорит, этот грохот-перестук из-за деревьев. Не успевает показать откуда, как на лесной тропе появляются двое мужчин, фыркают трубочным дымом.

Ты глянь, говорит Колли, парочка гиппогрифов, как я говорил.

Она проходит под деревьями, и открывается ей вид мужиков, врезающих некую дорогу в полуболото. Проходит мимо тех, кто колет камни кувалдами, и натыкается на длинную вереницу окапывающих дорогу. Тут, похоже, человек сто, думает она. Большинство в лохмотьях, кое-кто словно перекрученный болотный хворост, что собирает сырость и грязь в пустоты свои. Она всматривается, есть ли тут женщины, видит одну, та налегает на тачку, в кульке за спиною младенец.

Кое-кто одет рыхло во фланель или мешковину. В вытянутых лицах этих она видит морды ослиные, лошадиные, собачьи, человечьих совсем немного, у большинства на лицах самозабвенье, смех их, печаль, тревога или гнев – все утрачено, и не найти их, если копать здесь. Она чувствует, как плотен воздух от пристальности, но, когда взглядывает, никто на нее не смотрит. Она идет, пригнув голову, к деревянной лачуге, опознает двоих начальников по тяжелой чистой шерсти и крою их жилетов, рядом гончая, проветривает язык.