…это бурая вода, ей-ей, и на вкус бурая.

Человек осекается, повертывается глянуть на нее. Говорит, какого цвета, на твой глаз?

Она говорит, бурого оттенка, хозяин.

Второй говорит, это игра света.

Первый говорит, попробуйте, раз так. На вкус она… на вкус она бурость.

Как у бурости может быть вкус?

Да вот так. Ну же, попробуйте.

Не собираюсь я мочу эту вашу пробовать.

Второй неспешно повертывает сытую седую голову к ней, подвешивает на жилет оба больших пальца. Первый ставит стакан на ломберный столик. Она видит, как из канавы выбирается женщина с кайлом на плече, волосы плещущий занавес.

Говорит, мне велели прийти сюда на работу.

Первый человек говорит, это не ко мне, я тут казначей. Тебе надо с десятником толковать.

Где мне найти десятника?

Заговаривает второй. Я десятник. А ты кто?

Тим Койл, хозяин.

Со вздохом вытаскивает он из пиджачного кармана список, развертывает его.

Тебя нет в списке, говорит он.

В списке как есть. Мне велели прийти.

Кто велел?

Человек из комиссии.

Какой человек из комиссии?

Мистер Уоллес.

Ты крепко опоздал, чтоб приниматься.

Я вышел затемно. Не знал, сколько досюда миль.

На этом участке начинают работать в восемь и ни минутой позже, и всяк, кого нет на перекличке, волен идти домой.

Десятник повертывается к ней спиной, а она собирает ярость, слышит, как десятник бормочет что-то там про шваль, а казначей смеется, и рука ее приходит в движение еще до того, как она волею своей успевает ее остановить, и берет она стакан канавной воды и выпивает ее, одним глазом следя за начальниками. Утирает рот и говорит, вы надо мной смеялись, сэр?

Эти двое вперяются в нее без всякого выражения.

Она уходит с участка, кляня себя.

Колли говорит, блядская эта вода на вкус была бурая.

До чего долог путь обратно к лачуге. В голове у нее всю ночь звенит тот их смех, но на рассвете она возвращается. Бригадир приставляет ее к тачке. Горбиться под весом камней. Пальцы у нее в лоскутья, плечи вопящие птицы. Тощелицый камнелом говорит, видать, они теперь всех подряд к работе допускают. Другой камнелом говорит, сперва женщин, теперь детей.

Она подбирает с земли свежую курительную трубку и быстро ее прикарманивает. Какой-то старый дядька отводит ее за руку и говорит, полегче, малец. Просто считай часы и насчет работы не хлопочи. Тот вон человек караулит десятника. Крикнет, как увидит его.

Дядька говорит, а она смотрит на других за работой, видит, что лопаты у них полны наполовину, плечи качаются ленивыми ходиками. Немало и тех, кто просто стоит себе.

Старый дядька тот прав, думает она. Каждый второй тут, если присмотреться хорошенько, слишком слаб для работы. Один вот по тому, как стоит, похож на сломанное птичье крыло. Она всматривается в самого дядьку, ищет подсказки о его жизни. Он утаптывает трубку пальцем и облизывает его.

Колли говорит, попроси у него щепоть, чего ты, давай.

Не буду.

Попроси, попроси, попроси…

Всматривается в долгое смаргиванье. Говорит, пора б тебе заткнуться, а? Открывает глаза, видит, что дядька смотрит на нее, лицо над трубкой растерянно. Это что? спрашивает.

Она озирается. Что – что?

Ты только что мне сказал заткнуться.

Я сказал, пора б уже затянуться, а? Улыбается, извлекает из кармана трубку. Не угостите щепоткой, мистер?

Погодя говорит, а звать его Дарки. И скажу я тебе, дорога эта болотная – чисто для отвода глаз, не более того. Мы ее роем только для того, чтоб нам работу давали. Говорит ей, что этот участок называется Пахота. Говорит, никто не знает, где она кончится. Это еще не прикинули.