Колли говорит, верь слову, это он.

Она думает, не смотри на его чудну́ю руку, но смотрит.

Есть много всякого, что готов сделать, чтобы сохранить в тайне дорогу к дому. Долгая пальцы-секущая прогулка с ветром в спину. Она пролагает путь через пастбища, какими ни разу прежде не хаживала, и жмется к канавам, порскает во внезапные просветы и расплетает ежевику. Думает о расправе, какая таится средь зелени в канаве, как глотаешь пса, чтоб поймать кота, и глотаешь кота, чтоб поймать дрозда, и глотаешь дрозда, чтоб поймать мизгиря, и глотаешь мизгиря, чтоб поймать толкуна, всё ест всё, и мужчина хочет заглотить женщину, и мир именует это природой. Рука у нее сама собой то и дело притрагивается к ножу.

По лесистому этому краю она двигается зигзагами, будто какое животное странного вида и повадок, выжидает и всматривается, не идут ли за ней. От города держалась в стороне и видит его поодаль, думает о вчерашней витрине наблюденья, о мешанине лиц, что проходили в стекле, и как слепа ты к тому, кто и что они, и в чем лихо, как можно увидеть в витринном отраженье, что кажется правдой и вместе с тем лишь тень.

Сумерки прикасаются к зарослям, где натыкается она на вьючную тропу к своему домику. Она полностью вымотана и вся болит, хочет скинуть сапоги и сжечь их. Чувствует это Колли – скорей! говорит. Хлоп, мягко по щеке. Влажная отметина на лбу. Хе! Бегом к лачуге, руки раскинуты, смаргивая под ливнем. Когда это происходит, она стоит в дверях, осознанье, что расцветает из собственной тьмы за секунду до, тихий сосущий звук ноги, поднимаемой из грязи. Железная рука, что петлей охватывает ей шею, отрывает от земли, великая тяжесть, прижатая к ее спине, а затем ее тащат назад, бестолково бьющуюся средь кряхтенья и вони выпивки, и в ушах у себя она слышит свое удавленье – как небо вдруг скручивается и вздувается в стороны, а из него злое солнце чужого лица. Она крик-пытается, крик-пытается, вкушает своей же крови, и тут возникает вторая рука, что накрывает ей рот, и хочется ей сплюнуть эту дрянь-вкус. Она пытается дышать, из хватки этой силы втуне пытаясь выпростаться. Посреди всего этого ей приходит на ум, что она не знает, кто они, эти мужчины, эти мужчины волокут ее в тень леса. Она полностью обездвижена, грубая рука у нее на рту прикрывает ей и глаза, лицо над ней – сплошь зубы, вторая рука – грубо возится с ее портками. Пуговица отлетает, и теперь она понимает, что ей конец, прошлой ночью истратила всю свою удачу. Что все теперь свертывается во тьму одного сорта, свет в уме ее схлопывается в ничто, мысль зарывается глубже мысли, глубже всякого чувства себя, пока не обретает проблеск чего-то такого, что можно было б назвать светом или можно было б назвать силой, и, возможно, делает это Колли – коленом прикладывает этого человека в пах, и великий ветер исторгается у человека изо рта. Колени у него подгибаются, у нее же ноги теперь свободны достаточно, чтобы выкатиться из-под человека, – Колли рвется выколупать человеку глаза, и тут… она не понимает, что происходит. Рука с ее рта убирается, и она орет – Колли! – обнаруживает, что свободна, обнаруживает, что, извиваясь, убирается прочь от звуков драки, от кряхтенья, от стука кого-то, падающего наземь, – Колли! – и она пытается выползти в убежище-тьму леса, – Колли! Колли! – ползет и ползет, пока не слышит звук второго у себя за спиной, и быстро оборачивается, и видит, как кто-то прет на нее, видит руку, усохшую возле груди, видит вторую, что размахивает ножом, видит суровые глаза Джона Барта, он движется на нее, – Колли! Колли! Колли! – видит позади Джона Барта человека, темного от собственной крови, он медленно движется прочь по тропе.