Женеешь, как это называет Колли. Женеешь с головы до пят. Превращаешься в маму. Подначиваешь его, чтоб смотрел.

Она ловит себя на том, что глазеет на Барта. Говорит себе, что пытается его понять. Как это у него глаза, которые слушают. Глаза, что вперяются в самую глубину. Она чувствует, как расплетается всякое, что волею своей прижимала она и забывала. Слышит слова, какие исторгаются, непрошеные, из ее собственного никогда, слова, излагающие повесть ее жизни. Когда произносит при нем свое имя вслух, Барт улыбается. Говорит, у себя в голове я привык называть тебя Девчонкой, но Грейс лучше.

Она шепчет себе свое имя. Грейс. Звук собственного имени словно шаг в некую давно знакомую реку. Теперь можешь вновь быть собой.

Она просит его рассказать о себе, но он пожимает плечами и не отвечает.

Поздней говорит, я из рыбацкой семьи, но был ей довольно без толку. Смеется, а затем лицо его опадает, и он умолкает. Как-то раз я проснулся и увидел, как мой брат сгорает до смерти в одеяле. Уснул у огня пьяный. Что мог я поделать с одной рукой?

Дороги подсвечены полевыми цветами, и мир ярок. В канавах без умолку лепечут первоцветы. Одуванчики, облаченные в свое лучшее желтое, клонятся друг другу по-братски. Разок орхидея, белее белого. То и дело, невзирая на Бартову руку, возникают люди, желающие идти с ними. Старый скотогон, полуглухой, руки болтаются, словно пытаются выразить утрату его стада. Женщина в мужской шерстяной кепке, говорит им, что прошла с восхода солнца девятнадцать миль, шагала, скрестив руки, опираясь на мысль о том, как попросит двоюродную родню о помощи. Считает, что проще выдать повесть свою посторонним, поскольку никто на этих дорогах другого не судит.

Возникает у Барта определенный вид, и они находят отговорки, чтоб подобных спутников оставить, отыскивают повороты, какими те не пойдут, возвращаются к какому-нибудь крестьянскому дому, на какой положили глаз, и ждут ночи. Ножом вскрывают замки, ловкостью откидывают щеколды, прокрадываются в кладовки, нашептывают просыпающимся псам. Барт говорит, ты бери вдосталь, но не более того, если только не из какого-нибудь гораздо большего дома, там бери сколько хочешь.

Они идут по дорогам, посасывая кетчуп из бутылки, и она чувствует некую копящуюся мощь, мир расширяется в лето, и эк распахивает оно вечерние небеса. Она прикидывает, не часть ли они этой красы, часть естественного возврата природы к силе. Ловит себя на том, что смотрит на Барта странно. До чего часто кажется, что он ловкостью откинул щеколду и открыл дверь ее ума. Как умы их словно бы встречаются посередине. Как говорит он в точности то же, что она тогда же думает.

Этот дом пуст.

Этот дом пуст.

или

Ну и рожа у него!

Ну и рожа у него!

или

Вот это пес.

Вот это пес.

Она говорит ему, когда я была помладше, я лежала без сна, думала о времени, о его длине, о понятии Бога, лежала и думала о том, что это может значить, жить веки вечные, каково оно, пытаться жить целую вечность на небесах, но ум у меня от такой мысли свертывался внутрь, и я полошилась.

Барт говорит, я думал, только я таким занимаюсь. Когда мне было девять или десять, я лежал без сна всю ночь, пытался представить, как это, бесконечное время в раю, ни дня, ни ночи, ни нужды, ни недостачи, ни сон не потребен, ни еда, ни тепло, ни какие другие удобства, и все-таки кажется мне, что с этим связана вся жизнь, иначе жить ни к чему, и потому пришел я к выводу, что, к херам, без толку так жить, и решил, что и пробовать не хочу.

Они входят в заброшенный батрацкий домик, и ее сражает чувство, что она здесь уже бывала. Как мир вновь и вновь придает чужим местам знакомый дух – вид холмов под определенным углом падения света или очерк дерева, какое никак не могла она видеть раньше, и все равно кажется, будто она знает это дерево по памяти, или же по памяти о сне.