Говорит, думаешь, когда-то, когда были моложе, мы просто увидели все это во сне, не вспоминали до сих пор?

На утренней дороге их пытается нагнать некий малый, одетый в черное. И тут она видит, что он священник, эк идет он, в спешке кренясь. Окликает их, чтоб остановились. Нагоняет в поту, утирает лоб, умоляет пойти с ним. Говорит, нанятые не явились. Печальное дело.

Она замечает, как непонятно ему, что делать с руками, и что голос его, насыщенный и глубокий, не вяжется с его фигурой.

Колли шепчет, спорить могу, он из тех липовых священников, которые шастают по дорогам, одеты в сутаны, просят подаяния, а по ночам сутаны свои стаскивают и залезают в койку ко вдовам и дочкам их, славят Господа и всех святых, пока сами им в потроха тыкаются, и откуда тебе знать, правду этот человек говорит или нет, что это не мухлеж какой у него на уме?

Барт без всяких разговоров протягивает священнику руку. Она клонится сорвать одуванчик и сдувает его ему в спину.

Колли говорит, какое ты желание загадала?

Она ему, я загадала, чтоб та вторая рука усохла.

Насылает теперь ненависть свою на Барта, тот болтает со священником, словно всегда был с ним знаком. Они рассуждают о напасти. Она слышит, что священник говорит, дерево, увешанное своими же плодами, ломает ветку, стоит прийти зиме. Величие, вот что ведет к своей же погибели. Вот что обнаружат они.

Она прикидывает, о ком это он толкует, священники только и делают, что сыплют расхожей мудростью.

Их приводят в дом трех гробов. Там двое мужчин в белых рубашках и жилетках, три женщины и мальчик. Женщина говорит тихонько, вот и померла она, Господи, пребудь с ней на небе.

Грейс пытается не смотреть на этих людей с их скорбями, мальчик бросает на нее злобный взгляд, когда она подлезает под гроб, ясеневый ящик, наполненный телом невесомого ребенка, оханье женщины с поднятием гроба. Грейс оглядывает этот дом насчет того, что тут можно украсть.

Есть в этом походе навечность, думает она. Колли не умолкает, возня с гробами – дело других людей, чего ты вообще согласилась? Она говорит, я не соглашалась, я рта не открыла ни разу. Никогда не было ей так неловко, нести гроб какого-то ребенка, которого не знала, а все вокруг на тебя смотрят. Взглядом пожирает она землю, пожирает деревья, пожирает небо, словно прося, чтоб забрали ее отсюда. Думает, как далеко до погоста? Почему Барт не спросил? И во что мы ввязались, таскать гробы чужих людей? Всякий раз, как ни глянет, видит, что мальчишка на нее пялится. Она пытается вообразить жизнь ребенка, которого несет, вообразить, как этот ребенок занят всяким-разным, но любая картинка у нее в уме – образ ее самой, или это Бран, или Финбар, выбегают за дверь, валятся наземь, сидят ревут, или же она видит, как они тягают за хвост рыжего кота, пока рыжий кот не удирает, потому что так коты себя и ведут, если их мучить, и вас предупреждали, но вы не слушали. Она прикидывает, всегда ли этот мальчишка, что ненавидит ее своим взглядом, будет помнить этого ребенка, которого она несет, но что случится, если мальчик вырастет и умрет, кто будет тогда помнить этого ребенка? Вдруг видит она, как устроена память, что память в конце концов рушится в великое забвенье, какое объемлет рано или поздно и ее саму, и всех в Блэкмаунтин, и всякого человека на земле, и одной этой мысли достаточно, чтобы лопнула у тебя голова.

Песнь-дым. Комната, темнеющая к огню в очаге. Они вернулись в дом, и она молча стоит у стены, смотрит, как они собрались, ненавидит песни, какие словно бы грезят печально из их ртов, ненавидит разговоры об их покойниках. Кто-то говорит, дорога их пройдена, такова воля Божья. Мальчик прожигает ее глазами. Она думает, чего Барт не замечает? Колли шепчет, ладно, пошли. Она пытается вперить в Барта прямой взгляд лиха, но Барт, кажется, вполне доволен.