Говорит, что, как думаешь, случится в день конца света?

На лбу у Барта растерянность. Что за вопрос такой? Свет не кончится. Он будет продолжаться и продолжаться. Но если когда-нибудь в будущем предстоит ему кончиться, выглядеть это будет так. Соберутся тучи, двинутся на запад, принесут дождь, а где-то дождь уже будет лить, и кто-то намокнет и станет чертыхаться на этот счет. Так же, как это было всегда.

Она говорит себе, пиратская королева Коннахта.

Теперь она уверена: они невиновны и молоды и никогда не умрут.

Мир грез отрясает тени свои, когда они добираются до Атлона. Глаза превозмогают сон. Ей кажется, что ноги у нее переломаны, она шла всю ночь, напрягаясь от ожидаемого появленья их – от возможного пучка факелов вдали. Еще чуть-чуть, все повторял Барт. Однако ж вот, прибыли, подошвы у ней опалены, входят в город без всякой помехи. Она говорит Барту, я хочу комнату и постель, прикидывает, каково это – пожить на постоялом дворе.

Барт говорит, мы попросту им себя явим.

Она говорит, тогда скажи мне, что толку в тех деньгах?

Колли говорит, думаешь, нам удастся найти себе комнату?

Она смотрит, как рассвет подбирается к дверям, в проулки и дворы. Показывает бездомных во всей красе, груз многих мыслей теперь зрим. И все же улицы являют людей сортом получше, рано встающие мужчины в добротных накидках и пальто отправляются по дневным делам, и женщины в изящных плащах в точности по размеру. Зорко наблюдает она за ранними птахами. Довольно широкая улица, на всем тут вывески. Некто выволакивает на дорогу указатель, объявляющий лучшие парасоли.

Они идут туда, где город вроде бы заканчивается, и там обнаруживают громадный мост. Барт говорит, это река Шеннон, и вон то есть понятие об аде. Он показывает на большие армейские казармы на берегу реки. Женщины неподалеку лупят белье у воды, вода скользит мимо битая и молчаливая. Мимо них идет некто, облаченный в плащ с оторванным рукавом.

Колли говорит, может, вот как теперь люди выкручиваются, сдают в заклад по одному рукаву за раз – скоро кругом навалом будет таких, кто ходит в одной штанине от порток или в одном рукаве, а так-то нагишом… кстати, как думаешь, Барта-то косорукого не запомнит разве какой свидетель?

Цыц, говорит она.

Барт смотрит на нее. Ты опять свои жалобы разводить собралась?

Я ничего не сказала.

Ты только что пробормотала мне что-то.

А вот и нет. Я сказала, что хочу сапоги скинуть.

Она представляет свои ноги битыми плодами, вот макает их в теплую воду, бережно омывает, пока не проявится яркий розовый цвет кожи, – чтоб вновь обрести девичьи ножки.

Никогда прежде не поднималась она по лестнице и не входила в дом, подобный этому. Свет восхода словно чья-то долгая ступня на первых двух ступенях, хозяйка призраком движется вверх со свечой. Грейс идет за Бартом, Колли ахает. Десятикомнатник, дом этот, не меньше, говорит он. Шагают они вверх, дом и лестница словно подаются наклонно в стороны, и она слышит кого-то хриплого за одной дверью, шепчет какой-то заговор, дерево согласно бормочет. Вверх, вверх, отрясая мысли, пока не вцепляется она в фалду Бартова пиджака, Колли шепчет, ах ты хромоножка, прилипла к жопе его, и она отпускает и держится за кривую стену. Незнакомец идет мимо них вниз, тащит за собой пары́ выпивки, лестница и стены теснятся и все сильней расходятся кверху, пока не начинает Грейс казаться, что дом под тяжестью их поступи опрокинется или же лестница рухнет под ними и они станут падать и падать в муки вечные. А хозяйка не кто иной, как сам Маммона с ключами от ада.

Две кровати втиснуты под покатый потолок. Барт говорит, Христе, тут хоть окошко-то есть? Она перехватывает хозяйкин взгляд, вперенный в Бартову руку. Он говорит, пришлите сюда таз с горячей водой, да побыстрее. Барт затем падает спать, как покойник, а она выпрастывает ноги из сапог и моет их при свече, сперва медленно, печально, бо как же давно не мыла она их с мылом.