Изменить размер шрифта - +
Чтобы ему на ум пришло, что он чужое добро жжет – ни в жизнь! Иной даже похваляется, чтоб его боялись. И не токма что похвальба эта с рук ему сходит, а еще каждый день пьян бывает!

 

– Ну, а падежи-то отчего ж?

 

– Да тоже главная причина та, что всякий норовит поскорей нажиться. У нас в городе и сейчас все лавки больной говядиной полнехоньки. Торговец-то не смотрит на то, какой от этого разор будет, а норовит, как бы ему барыша поскорей нажить. Мужик купит на праздник говядинки, привезет домой, вымоет, помои выплеснет, корова понюхает – и пошла язва косить!

 

– Однако нехороши у вас дела!

 

– Чего хуже! День живем, а завтра что будет – не ведаем.

 

– А знаешь, ведь нас учат, что нигде не так крепко насчет собственности, как между крестьянами!

 

– Ведомое дело, кому своего не жаль!

 

– Нет, не насчет только «своей» собственности, а вообще. У вас, говорят, и запоров в заводе нет!

 

– Не знаю, как в других местах, а у нас на этот счет строго. У нас тех, которые чужое-то добро жалеют, дураками величают – вот как!

 

– Да ведь не пойдешь же, например, ты за чужим добром?

 

– Мне на что! у меня свое есть!

 

– Представь себе, однако, что у тебя своего или нет, или мало: неужто же ты…

 

– Зачем представлять! что вы!

 

– Ну, да представь же!

 

– Пустое дело вы говорите! – зачем я стану представлять, чего нет!

 

Вопрос этот так и остался неразрешенным, потому что в эту минуту навстречу нам попались беговые дрожки. На дрожках сидел верхом мужчина в немецком платье, не то мещанин, не то бывший барский приказчик, и сам правил лошадью.

 

– Хрисанф Петрович! куда? – кричит Софрон Матвеич, высовываясь всем корпусом из тарантаса и даже привставая в нем.

 

Проезжий отвечает что-то, указывая рукой по направлению гололобовской усадьбы.

 

– Ну, так и есть, к Гололобову едет. То-то Григорий Александрыч высматривал. Это он его поджидал. Ну, и окрутит же его Хрисашка!

 

– Разве дела у них есть?

 

– Леску у Гололобова десятин с полсотни, должно быть, осталось – вот Хрисашка около него и похаживает. Лесок нешто, на худой конец, по нынешнему времени, тысяч пяток надо взять, но только Хрисашка теперича так его опутал, так опутал, что ни в жизнь ему больше двух тысяч не получить. Даже всех прочих покупателев от него отогнал!

 

– Кто же этот Хрисашка? давно он в здешних местах?

 

– Хрисанф Петрович господин Полушкин-с? – Да у Бакланихи, у Дарьи Ивановны, приказчиком был – неужто ж не помните! Он еще при муже именьем-то управлял, а после, как муж-то помер, сластить ее стал. Только до денег очень жаден. Сначала тихонько поворовывал, а после и нахалом брать зачал. А обравши, бросил ее. Нынче усадьбу у Коробейникова, у Петра Ивановича, на Вопле на реке, купил, живет себе помещиком да лесами торгует.

 

– Хрисаша! помню! помню! какой прежде скромный был!

 

– Был скромный, а теперь выше лесу стоячего ходит. Медаль, сказывает, во сне видел. Всю здешнюю сторону под свою державу подвел, ни один помещик дыхнуть без его воли не может. У нас, у Николы на Вопле, амвон себе в церкви устроил, где прежде дворяне-то стаивали, алым сукном обил – стоит да охорашивается!

 

– Вот как!

 

– Уж такая-то выжига сделался – наскрозь на четыре аршина в землю видит! Хватает, словно у него не две, а четыре руки.

Быстрый переход