– Она такая замечательная девочка. Если бы вы могли увидеть ее…

– Послушайте, неужели вы не понимаете, что делаете? Вы бередите старые раны, и это довольно-таки жестоко с вашей стороны. Разве вы не понимаете этого? – Она должна прекратить разговор. Можно просто положить трубку. Но этим ничего не добьешься. Они будут продолжать звонить. Может статься, что они будут ждать ее у двери однажды вечером, когда она придет домой. Может, и Джей будет с ней. Дженни вздрогнула. Теперь ее голос дрожал. – Мне было восемнадцать лет. Я была совершенно одна. Его семья была настроена против меня. Я была не очень богата. И он был беспомощным ребенком, ничем не мог мне помочь. Мои родители… они бедны… Послушайте, мне пришлось бороться, чтобы пробить себе дорогу в жизни, и я ни от кого не имела реальной помощи. И я буду бороться сейчас, если придется. Так что, может быть, вы оставите меня в покое? Можете вы сделать хотя бы это?

В голосе послышались примирительные нотки:

– Никто не собирается бороться, мисс Раковски. Совсем наоборот. Ваша дочь хочет прийти к вам с любовью. Она чувствует такую потребность.

– Мистер Рили сказал, что она не нуждается ни в чем. Как бы там ни было, денег у меня нет, вы знаете. – Сказав это, Дженни мгновенно почувствовала раскаяние. Это прозвучало слишком грубо, а она вовсе не хотела этого.

– Деньги тут совершенно ни при чем. Джилл не это нужно.

Она не хотела ничего знать, она хотела только избавиться от всего этого, но что-то заставило ее спросить: – Она не очень счастлива в своей семье?

– О, нет, все совсем не так. Ее семья с полным пониманием отнеслась к ее желанию увидеть своих родителей.

– С пониманием! А как насчет моих желаний, моих потребностей? Это все в прошлом… – У Дженни слова застряли в горле.

Женщина, должно быть, что-то почувствовала и ответила с явным сочувствием:

– Почему бы вам не прийти поговорить в наш офис? Это вовсе не телефонный разговор. Мы лучше поймем друг друга, когда увидимся. Приходите посоветоваться. Мы хотим помочь вам.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи! – Сейчас Дженни просто рыдала. – Я никого ни о чем не просила, понимаете? У меня все в порядке, вернее, было в порядке, пока вы не открыли этот ящик Пандоры, который, по всем законам, должен всегда оставаться закрытым.

– Законы меняются. Люди хотят знать, откуда они. Они имеют право знать…

– У меня тоже есть права! В конце концов, вы вторгаетесь в мою личную жизнь. Я не хочу ничего слышать об изменении законов. Я юрист, и я понимаю…

– Мы знаем, что вы юрист, мисс Раковски. Поэтому вы, как никто другой, должны знать, что законы часто меняются соответственно нравам, временам.

Дженни была совершенно обессилена. Было таким мучением просто держать телефонную трубку.

– Послушайте, я не хочу больше говорить. Я все сказала. Я только хочу, чтобы вы исчезли. Я собираюсь повесить трубку. Я только хочу, чтобы вы оставили меня в покое.

– Боюсь, что это невозможно, – отозвался мягкий голос.

Дженни положила трубку. Слезы, душившие ее, были не слезами сожаления, а слезами злости и страха. Даже тогда, когда они лились из глаз, холодные и липкие, как глицерин, она знала это. За закрытыми веками где-то в одном из уголков мозга злость и негодование приобретали очертания, расплывались, как дым, угольно-черный и огненно-красный, и росли, как джин, вырывающийся из бутылки. Как смеют они загонять ее в угол, как детективы, словно она совершила преступление?

И еще… Бедная девочка.