Вдоль широкой дороги кто-то в изобилии посадил калину. Видимо, дабы хоть как-то обозначить тракт на время паводка. Теперь же мы с котом шли меж высоких кустистых зарослей. Резные листья золотились и облетали на ветру. В их кучерявых кружевах алыми огнями горели гроздья ягод. Кое-где калину успели обобрать для заготовок. Но её здесь выросло столь много, что даже и не съесть за целую зиму.

Я набрал пару пригоршней и ел на ходу горьковатые ягоды, пока не надоело. Кот же трусил впереди. Он с нетерпением ждал, когда мы переберёмся на другую сторону Быстринки и найдём себе там какое-нибудь плёвое дельце для быстрого заработка.

Вскоре мы добрались до Старого Вымола на высоком холме над рекою. Деревенька оказалась довольно большой для столь сырых и недружелюбных мест. По разукрашенным ставням и нарядным дворикам становилось ясно, что местные жители свой дом любят. Кроме того, ещё на подходе до нашего слуха донеслись пение и звуки музыки. Кто-то играл на жалейке и гуслях.

— Празднуют что-то? — подумал вслух варгин.

Когда мы миновали распахнутые ворота деревни, сразу поняли, к какому именно празднику готовился народ.

— Проводы Лешего перед первыми холодами, — я невольно закатил глаза. — Опять Леший, будь он неладен.

Завидев незнакомцев, ко мне со своего двора вышел коренастый мужичок в рубахе с закатанными рукавами и топором в руках. На лбу мужичка блестел пот, а чуть в стороне осталась колода и колотые дрова. За его спиной маячили двое девчушек лет семи или около того.

— Доброго дня тебе, путник, — селянин с недоверием глянул на мой меч у пояса. Потом на кота, который потёрся о мои сапоги.

— И вам добра, — я остановился поодаль, дабы отвесить поклон. — Я Ловчий. В ваших краях мимоходом. Мне бы на ту сторону переправиться. Слышал, у вас и паром есть. Я бы заплатил, как полагается.

Мужичок усмехнулся, почесав нос свободной рукой. Он опустил топор и промолвил:

— Есть-то он есть, да только наш удалой паромщик пьян, как заморский обезьян. Уже с утра хмельным плотно накушался. Мол, праздник празднует. С пугалом в огороде подрался, всех курей у ткачихи разогнал, а потом заснул у неё в курятнике, как бревно какое. Вряд ли до завтра очухается.

Страдальческий вздох сам собой сорвался с губ моих.

— И больше некому на пароме путника перевезти? — спросил я со смутной надеждой.

— Больше некому, — покачал головой мужичок, а потом вдруг добавил: — Да чего уж. Оставайся на праздник, а завтра с первыми петухами переправишься.

Иного выбора у меня не оказалось, хоть и торчать средь болот не хотелось ничуть.

— Глядишь, всё к лучшему, раз боги тебя к нам именно сегодня привели, Ловчий, — селянин добродушно улыбнулся, открывая взору желтоватые зубы. — При тебе уж точно никто буянить не станет, даже ежели лишнего выпьет. А уж мелкую нечисть и подавно можно не бояться. А то к нам в праздники частенько из лесу какая-нибудь образина забредает, шумом привлечённая.

Я почесал в затылке. Раз уж выбора иного нет, хотя бы угощусь за даром да переночую в тепле, на сеновал к кому-нибудь попрошусь.

— Добро, — я махнул рукой. — Где тут у вас веселятся?

— Вот это верное решение! — его улыбка сделалась шире, а потом он повернулся к дочуркам и велел: — А ну, сопливки! Хватит прятаться! Проводите гостя на площадь. А я покамест с дровами закончу и тоже приду.

Так две любопытные девчушки отвели меня на площадь, которую я бы и сам без труда нашёл.

В Старом Вымоле заблудиться было попросту нельзя: одна главная улица, да несколько её пересекающих, а в центре — свободное пространство, которое площадью назвать можно было лишь, если других не видал.