У моей постели тихо пела девушка. С ласковой нежностью звучал её мелодичный голос, от звуков которого сердце сжалось. Я лежал и слушал, потому что знал: это попросту не может быть она. Я оставил её в другом конце Гардарики.

А она пела про степные травы на ветру. Про острый месяц, который заглядывал в окошко. Про лошадиные табуны коим нет числа. И про девицу, которая проводила суженного, желавшего воинской славы и ратных подвигов, а сама день за днём глядела на бескрайнюю степь в ожидании, когда же вдали блеснёт на солнце его шелом.

Но песню я так и не дослушал, потому что мои веки предательски дрогнули, и моя певица умолкла. Мне пришлось открыть глаза.

Вот лазоревые очи и пшеничная коса, перекинутая на грудь. Вот знакомый изгиб бровей и чуть приоткрывшиеся от удивления губы. Нет. Невозможно. Это морок какой-то глумливый.

На краю моей постели сидела Верея и перематывала кумачовые нитки в клубок. Увидев, что я пришёл в себя, она тотчас выронила этот клубок, и он бодро покатился по полу.

— Очнулся, — прошептала она. А потом громче крикнула кому-то: — Очнулся!

— Я умер? — хрипло произнёс я.

Попытался пошевелиться, но тело тотчас пронзила боль сразу в нескольких местах. Та самая, какая бывает, когда сдирают повязки с подсохших ран.

Новая боль пришлась на грудь. Потому что в комнату влетел варгин (благо, размером с обычного кота) и с разбегу прыгнул на меня. Оттеснил Верею, ткнул носом в щёку, будто проверяя.

— Нет, вроде не умер, — тихо засмеялся я. — Здравствуй, Кот, — я с усилием поднял тяжёлую руку и погладил его по блестящей спине, а потом повернулся к девушке. — И ты здравствуй, Верея Радимовна.

Она моргнула. Будто пыталась сообразить, откуда я могу знать её отчество. А потом с укором покачала головой.

— Глупый, — она взяла варгина двумя руками и сняла с меня, пересаживая ко мне в ноги, накрытые цветастым лоскутным покрывалом. — Ой, какой же ты глупый, Лех. Какого рожна в то болото полез? Чуть же дуба не дал!

Меж её красивых бровок пролегла сердитая морщинка.

— Давай по порядку? — я поймал её за руку. Сплёл наши пальцы. — Мы вообще где?

Я огляделся, но понял лишь, что мы в спаленке какого-то деревенского дома. И спаленка эта поделена плотной льняной шторой с вышивками на две части. Мы явно в меньшей, потому что из нашего угла лишь часть печи виднелась. Да и кровать, на которой я лежал, больше напоминала девичье ложе, нежели мужскую постель. В изголовье висели женские амулеты, а над самим ложем — ажурная вязаная шаль с кистями.

— Мы в доме старосты Томилы, — ответил за Верею Кот, который удобно устроился у меня в ногах. — Она нас всех приютила в благодарность за то, что ты Марии покой даровал.

— Значит, это её спаленка, — кивнул я с пониманием. — И давно мы у неё… гостим?

— Почти две недели, — мурлыкнул мой друг, а я присвистнул. — Верея тебя выходила. Если б не она, мы бы из той топи ни за что не выбрались. Благодари её, как в последний раз.

— А отсюда подробнее, пожалуйста, — я крепче сжал тёплые женские пальцы, но моя дорогая Лобаста только отвела взгляд.

И Кот понял, что рассказывать басни предстоит ему одному, поэтому продолжил:

— Она вовремя подоспела, когда уж кикиморы вылезать начали. Да столько, что мы бы с тобой и вдвоём не управились. А я один был. Да ещё ты упал весь обгорелый и вкусно пахнущий.