Варгин взял паузу, чтобы с чувством облизать растопыренную пятерню.

— Верея подоспела, — эхом повторил я, глядя на женщину, которая делала вид, что ищет взглядом укатившийся клубок. — Не причудилось мне, значит.

— Не причудилось, — подтвердил Кот. — Явилась Лобастою. Закричала так, что мне самому захотелось вместе с голубушками-кикиморами в болото спрятаться. А потом помогла Томилу в чувства привести и тебя на мою спину положить и из лесу вынести. Она тебя и выходила, окаянного супостата. Все две недели, пока ты тут гроб примерял, повязки тебе меняла и киселём отпаивала.

Кот снова взялся с чувством вылизываться у меня в ногах. Вероятно, занервничал не на шутку.

Я попытался приподняться. С трудом принял полусидящее положение. Верея дёрнулась было помочь, да я не позволил. Не хотел совсем уж быть беспомощным, она и так за мной столько времени ходила, как за маленьким. Всё тело моё было натуго затянуто в льняные тряпицы, сквозь которые проступало что-то тёмное. Какая-то мазь, остро отдающая болотной тиной.

Женщина, наконец, отпустила мою руку, убедившись, что я не собираюсь вновь впадать в беспамятство. Расправила на коленях свой простенький зелёный сарафан, а потом наклонилась, чтобы подобрать с пола укатившийся клубок, дабы хоть чем-то себя занять.

— Верея Радимовна, любезная моя, как же ты меня отыскала в этой тмутаракани? — мои пересохшие губы тронула искренняя улыбка.

Но спасительница нахмурила бровки вместо ответной улыбки.

— Ты мой гребешок зачем украл? — с укором спросила она. — А ворожил на него зачем? Лишил меня покоя совсем, дурная твоя голова. Так и знала, что влезешь в беду по самые уши, — проворчала Верея, а потом тише добавила: — Пришлось всё бросить и за гребешком идти. И молить богов, чтобы ты его не выбросил и не продал.

— В гребешке дело, значит? — уточнил я.

Но женщина отвела глаза, принявшись сердито перематывать распустившийся клубок.

За неё ответил Кот с присущей ему услужливостью горного обвала:

— Знамо дело, что только в гребешке, — он прищурил янтарные глазищи. — Такой путь она проделала ради безделушки. И кикимор разорвать была готова тоже только ради неё одной. И лечила без сна и отдыху. А как тебя из-за ожогов лихорадить начало, пошла вместе со мной обратно к Болотнику, мёртвой воды просить. Опять же, ради одного лишь гребешка.

Верея цыкнула на него, но варгин даже ухом не повёл.

— Он её увидел, да как завопит на всю топь: «Красавица моя яхонтовая! Княгиня! Почто тебе этот облезлый Ловчий? Будь моею! Станем властвовать над болотом и над всем лесом!» — Кот очень похоже и с выражением изобразил Болотника.

Я усмехнулся, а Верея зыркнула на него гневливо.

— А она что? — я коснулся её колена, укрытого юбками.

— А она даже слушать не стала, — Кот широко зевнул. Потянулся. — Давай, говорит, мёртвую воду по добру, чтобы Леха исцелить, иначе голову оторву. А он ей отвечает, нету воды мёртвой, княгиня моя, потому как она лишь на Русалью неделю возникает. А Верея как рыкнет на него, мол, за дуру меня не держи. Ил давай с самого глубокого места. Он достаточно её магией напитан. Ну Болотник и набрал целый горшок. Куда ему от Лобасты деваться было?

Я принюхался. Ну точно. Замазала меня целебным, гнилым илом с ног до головы.

— Как же мне от него отмыться-то теперь? — усмехнулся я, нюхая повязку на руке.