— Ты наверняка слышал о том, как хороша я в девичьем обличии, что никто устоять не может? — она кокетливо захлопала длинными ресницами, распушила огненный хвост, похожий на шлейф платья у какой-нибудь царевны.

Я с трудом сдержал улыбку. Женщины! Всё об одном думают.

— Я слышал о том, что ежели носить с собою перо огнептицы, ни одна чёрная ворожба тебя не возьмёт, и ни один пламень не обожжёт вовек, — вкрадчиво сознался я. А потом приподнял брови и попросил: — Отдашь мне одно перо, сделаю тебя снова раскрасавицей. По рукам? Или что там у тебя? По… лапкам?

Жар-птица весело рассмеялась.

— Будь по-твоему. Отдам перо, если расколдуешь меня. По рукам! — она кивнула, выражая согласие.

И я повернул к заветным кочкам в сторону берега, да только и шагу ступить не успел. Замешкался, не веря своим глазам.

Там, теснимая варгином подальше от мутной воды, стояла староста Томила, закутанная в тёмно-зелёный шерстяной плащ. На бледном лице женщины читался ужас. Она прижимала руки к губам, неотрывно глядя на свою беспутную дочь, обращённую в огнептицу. Судя по всему, Томила шла следом за нами и слышала большую часть нашего разговора.

Мария тоже заметила мать. И прежде, чем я успел помешать, она вспорхнула со своего обугленного деревца и полетела к ней, тяжело взмахивая крыльями, с которых немедля посыпались искры прямо в болото.

— Да чтоб вас, — выругался я себе под нос.

Жердь пришлось бросить. На свой страх и риск я заспешил вприпрыжку по мокрым кочкам. Они хлюпали под ногами. Я изо всех сил старался не оступиться и поскорее добраться до берега. Но, конечно, огнептица меня опередила.

Хлопая крыльями, она сделала круг, облетев Кота и Томилу, а затем зависла в воздухе чуть в стороне от них. Всё новые и новые искры сыпались с её разгоревшихся перьев и длинного хвоста.

— Мария, доченька, — женщина протянула к ней руки в несмелой мольбе. — Жизнь моя! Прости меня, лебёдушка! Я всё слышала. Прости да смилуйся! Не желала я тебе такой доли никогда, сколь бы ни виноватая ты была!

— Виноватая? — проклятая девушка будто ушам не верила. — Я? Виноватая?! Это так ты прощения просишь?

— Доченька, — по щекам женщины покатились слёзы. — Не надо. Сама ведь знаешь, была бы умнее да с чужими мужиками не крутила, ничего бы этого не случилось. И Невзора… Я ведь полюбила его! Зачем увела у матери последнюю попытку счастливой стать? Кабы тебе не вздумалось пред ним вертеться, он бы не…

— Давно надо было вас спалить! Всю вашу деревню паскудную! — вскричала Жар-птица, вспыхивая ещё жарче. — И с тебя, маменька, начать!

Недаром говорят про жгучий гнев. Теперь я видел его воочию. Гнев истинный и неподдельный. Такой, что крылья огнептицы содрогнулись, раскрываясь подобно диковинному парусу. А потом она повела головой, и я узрел то, о чём поведал мне Болотник. Тьма, чёрная и живая поглотила сапфировые очи Марии, превратив их в две бездны. Та самая Тьма, которую крошечным зёрнышком сеял в душах Вий и выжидал, когда прорастут в них жестокость и злоба. Такая, что живое существо ни голосов чужих не слышит, ни понять не может, кто пред ним.

Жар-птица взмахнула крылами, поднимая волну нагретого воздуха, как из печи. А потом ударила огнём, стараясь попасть в обомлевшую от страха мать.

Варгин успел отпрыгнуть так далеко в кусты, что даже шерсти не опалил.

Томила — нет.

Но в это мгновение подоспел я. Благо, не обманул Болотник. Все кочки до последней меня выдержали. Я ринулся на брег, сбил с ног женщину и упал на мокрую землю, закрыв Томилу собой.