– У вас прекрасная память.

– Натренировал, зубря роли.

– Думаю, есть еще кое-что, касающееся поведения Генри, – продолжал судья. – Чем больше его отец настаивал на заключении брака, тем сильнее юноша этому сопротивлялся. Свобода воли членов семейства полностью зависит от знатности рода. Разумеется, дочери вообще ничего не могут за себя решать, но и сыновья также способны оказаться в клетке, которую им подготовили заранее.

Как видите, мысль Филдинга о клетке и свободе странным образом перекликалась с аналогичными словами Кутберта.

– Впрочем, сыновьям далеко до покорности дочерей, они менее сговорчивы. И восстают, едва почуяв, что их свободе что-то угрожает.

– Выходит, Генри бунтовал?

– Да, угрюмо и молчаливо, но ему и в голову бы не пришло убить отца. Все просто. Не всегда для нас приемлемо то, что уготовано нам родителями. Вспомните вашу пьесу.

– Пьесу?

– «Сон в летнюю ночь» мастера Шекспира. Есть уже оговоренный союз для заключения брака и отчаянное ему сопротивление.

Да, Адам Филдинг был прав. Но наше представление будто бы проходило совсем в другом месте, совсем в другое время, не имеющее ничего общего с двумя людьми, едущими по равнине и беседующими о проблемах супружества и убийствах.

– Однажды и мне пришлось быть в каком-то смысле бунтарем, – сказал вдруг Филдинг. – Я не хотел жениться на девушке, которую выбрал для меня отец.

– И что дальше? – спросил я, польщенный этим откровением судьи. И удивленный не меньше, как это всегда бывает, когда человек, умудренный годами и опытом, вдруг сознается в юношеском неповиновении и пылкости.

– О, я последовал совету своего отца, как обычно.

– Правда?

– Мы поженились. И были очень счастливы, пребывая в таком блаженстве, которое только возможно на этой земле. Она была матерью Кэйт.

То, как он произнес эти слова, исключало дальнейшие расспросы. В любом случае моя лошадь встала как вкопанная. Пусти мы лошадей чуть быстрее, я бы наверняка перелетел через ее голову.

Я кричал, я мягко уговаривал, я умолял. Но тщетно. А жеребец Филдинга примерно трусил по пыльной дороге.

Думаю, судья не волновался поначалу, что я отстал. Когда же он наконец повернулся, то первым делом громко засмеялся:

– Николас, вы правите лошадью, будто на стуле сидите!

Потом прокричал совет:

– Вы только зря тратите время. Представьте, что ваш скакун более никогда не тронется с места. И дайте ему понять, что вас это нисколько не заботит.

Что ж, я скрестил руки на груди, и вскоре мое равнодушие принесло свои плоды. Лошадь пошла. Поравнявшись с Филдингом, я заметил, что он силится придать своему лицу серьезное выражение. Я вновь пустился в расспросы. Ведь оставались еще кое-какие невыясненные обстоятельства. Вроде того, какая связь существовала между Питером Пэрэдайзом и Освальдом, на дух не выносившим драматического искусства? Я рассказал, как преследовал его от озера до самого леса, а также передал диалог в зарослях, настолько точно, насколько помнил.

– Думаю, объяснить это несложно, – сказал Филдинг. – Тут иной случай родственных уз. Освальд Иден и Питер братья. Питер сменил имя, начав актерскую жизнь. Он боится после смерти отправиться в чистилище, но возвещает царство небесное.

– Что? Освальд?! – воскликнул я в изумлении, в то же время почему-то совсем не удивляясь. В конце концов, Иден и Пэрэдайз это одно и то же.