– Одного из нескольких, как я понимаю. – Губы Элкомба растянулись не то в усмешке, не то в типичной его улыбке.

– Порой любящих против своей воли, – добавил я.

– Что вы имеете в виду… хм?

Что я имею в виду… Да ничего особенного. Только теперь мне было необходимо дать кое-какие объяснения своим словам.

– Видите ли, в пьесе много влюбленных, по желанию и… или против него, – промямлил я под жестким взглядом Элкомба, который теперь и не думал улыбаться. – Как… например… как Титания и Моток. Королеве фей и в голову бы не пришло влюбиться в этого осла. Или, скажем, мой Лизандр. Он тоже стал жертвой волшебного отвара Пака. Так что должен был влюбиться в первого встречного, которого увидит. То есть против своей воли… Вот что я хотел сказать.

– Отвар творит любовь. Хм…

Как видите, у Элкомба была странная привычка завершать свои реплики этим «хм». Может быть, поэтому я продолжил:

– И, милорд, я думаю, что…

– Да?…

Я впал в замешательство. Почему-то мне вдруг показалось нахальством объяснять замысел Шекспира за него. Но, как бы то ни было, драматурга рядом не было, чтобы меня поправлять, так что была не была.

– Я думаю, мастер Шекспир объясняет, что людям свойственно часто менять свои сердечные склонности. Сегодня – Гермия, завтра, а может быть, в следующую минуту – Елена… Мы полностью во власти любви. Она может заставить нас полюбить даже какого-нибудь шута или полное ничтожество…

– Продолжайте. – Элкомб прекрасно держал себя в руках. Иллюзия, что ему крайне интересны взгляды жалкого лицедея, была полной.

– Но порой, страдая от такой изменчивости… (Господи! Что я говорю!) Мы… э-э-э… чтобы объяснить ее, выдумываем всяческие зелья, которые якобы заставляют нас вести себя именно так, а не иначе. Потом мы начинаем воображать разных фей и эльфов, которые будто бы очаровывают нас и добиваются от нас того, что мы бы и так сделали.

Я запнулся, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног, потом добавил:

– Если вы понимаете, что я имею в виду.

Лорд посмотрел на меня в задумчивости. Я не удивился. Возможно, и мой взгляд не был лишен глубокомыслия, пока я мучился над объяснениями. Порой ты и сам не знаешь, что хочешь сказать, пока не произнесешь это.

– Так вы полагаете, что никакая сила воли не может устоять перед силой любви? Что мы способны действовать вопреки своим истинным желаниям и намерениям? Хм…

– По правде сказать, да, сэр.

– Бросьте, мастер Ревилл. Это все фантазии, годные лишь для поэтов и пьес, вроде той, которую вы будете играть. Скажите мне, вы когда-нибудь сходили с ума от любви, мучились от собственного бессилия перед нею?

– Ну…

– Сражала ли вас стрела Купидона? Сражала ли наповал? Хм…

Сказать по чести, сражала. Я так и хотел сказать. Когда мне было восемь, я без памяти влюбился в соседскую девчонку, которая была на пару лет старше. Но произнести это вслух я так и не решился.

– Я, э… Не совсем то, о чем вы говорите, но…

Господи Иисусе, да чем же я заслужил это мучение? Я вдруг почувствовал себя глубоко несчастным. Даже кровь к лицу прилила.

– Вам стоит побеседовать с моим сыном, – сказал Элкомб.

– Он… мм… философ?

Я чуть было не ляпнул «влюблен», но вовремя прикусил язык. В конце концов, я даже не знал, о каком именно сыне идет речь.

– Нет, но стал бы актером, если бы не был рожден аристократом.