– Добро пожаловать в мои покои, – сказал он.

Я бы поклонился, да только и без того был согнут в три погибели.

– Вы более чем любезны.

– Могу предложить вам воды.

– Я не пью воду, благодарю вас.

Я действительно не пил ее, ну или очень редко. И уж тем более не из того болота, откуда, скорее всего, Робин ее принес бы.

– Я не могу предложить вам мяса, – продолжил Робин тем же официальным тоном, – ибо мяса я не ем.

О, какое облегчение! Все мои детские страхи быть съеденным тут же улетучились. Я даже позволил себе сесть на пол норы, если так можно выразиться, сплошь усыпанный листьями.

– Убийство даже самой ничтожной твари, самой мелкой птахи сродни убийству собственного друга, – поучительно заметил Робин.

Вероятно, при этих словах я инстинктивно окинул взглядом его одеяние, сшитое из шкурок белок, кроликов и бог весть еще каких животных, поскольку он тут же добавил (несомненно заметив, на что я смотрю, ведь глаз у него был очень острый):

– Я не убиваю. Использую шкуры только тех, кому они больше не нужны. Нет греха в том, чтобы брать их у мертвых.

Мурашки побежали у меня по коже. Возможно, от сырого, промозглого воздуха норы. Что-то зашевелилось у меня на шее, и я быстро смахнул это «что-то» рукой.

– Нет, нет, мяса я не ем. И они это знают.

– Кто они?

– Мои подопечные.

Он махнул грязной рукой влево, и, немного подумав, я понял, что он указывает в сторону особняка.

– Поэтому они приносят мне только репу, зеленый салат, крыжовник, малину…

Так вот что имел в виду Дэви, говоря, что о Робине заботятся.

– …на серебряных подносах.

Заботятся, потому что он слабоумный, без сомнений.

– Разве не такого обхождения заслуживает король?

– Да, добывать пропитание самому – это ниже его достоинства, – ответил измазанный грязью «монарх».

Мои глаза привыкли к полумраку, так что я мог видеть его лицо. Я намеревался узнать о его личности столько, сколько это было возможно. Однако бедняга Робин, как видно, давно выжил из ума, а случаи, когда можно получить от убогого более или менее полезную информацию, крайне редки. Похоже, когда-то он был ладным малым. Вытянутое лицо, мужественные, открытые черты… Но голод и лишения заострили их, так что теперь нос его напоминал кончик пера. Глубокие шрамы и струпья покрывали грязное лицо и конечности. Это несчастное создание пребывало в разладе с самим собой.

Вновь я почувствовал, как по мне кто-то ползет. Перед моими глазами неожиданно повис паук, один из тех самых «гадов», о которых упоминал Дэвис.

Дикарь вдруг промолвил тихо, с грустью:

– Не всегда со мной было так.

Выходит, если одна половина Робина – монаршая – была как раз сумасшедшей, то другая, находящаяся у нее в подчинении, вполне осознавала всю плачевность ситуации.

Я ждал продолжения откровений.

– Прежде я владел большими землями. Долина, и лес, и медовые луга… Чтобы пересечь их, требовался день верховой езды, от рассвета до заката, не спешиваясь…

– Где же это королевство? – спросил я тихо, подмечая, с какой нежностью он описывал те места.

Робин постучал по лбу кривым пальцем:

– Здесь. Целое и невредимое. – И засмеялся.

И это был приятный смех, а не кваканье чокнутого, как вы могли бы подумать.