Понравилась ли ей моя игра? Она сказала, что пьеса ей понравилась (честно говоря, иначе и быть не могло), но ни словом не обмолвилась о моей игре, о моем страдающем от любви Лизандре. Зато когда встрял Кутберт, она похвалила его, разве не так? Хотя, может быть, она просто не хотела показаться невежливой. В конце концов, он просто играл в спектакле. И ему было необходимо одобрение. «А разве мне оно не было так же необходимо?» – раздавался внутри меня хныкающий голос.

Жалея себя таким образом и сетуя, я, видимо, забылся сном, потому что следующее, что я помню, – это пробуждение от яркого сияния. Сначала я не мог понять, где нахожусь. Луч лунного света нагло бил мне в лицо из оконца напротив. Я прищурил глаза. Почему я проснулся? Слышалось шуршание, какая-то мелкая возня, но не было никаких признаков того, что. кроме меня, еще кто-нибудь не спит. Сам не знаю почему, я поднялся и, не обуваясь, направился к окну, обойдя чью-то кровать. Пол ужасно скрипел. Окно было закрыто наглухо, ночи ведь непредсказуемы. Я попытался выглянуть наружу как можно дальше, но не смог увидеть ничего, кроме бледного лунного глаза, шарящего по густой траве.

Есть в «Сне» одна сцена, когда столяр Пила спрашивает, будет ли светить луна во время представления о Пираме и Фисбе. Моток и Клин обращаются к календарю и обнаруживают, что да, луна должна светить. Ремесленники, как ребята практичные, собираются использовать это обстоятельство в качестве бесплатного освещения. Моток говорит: «Ну что ж, тогда можно не затворять одну оконную створку в той палате, где мы будем играть, и пускай луна светит в окно».

Как по сигналу, луна действительно взошла в тот момент спектакля над нашими головами. И теперь свет ее проникал в узенькие оконные створки. Наша «обитель» находилась под самой крышей, так что в паре футов от окна находился парапет. И створки открывались внутрь. Я потянул за ручку, и после небольшого усилия она поддалась. Свежий ночной воздух хлынул мне в лицо. Я посмотрел на спящих за моей спиной товарищей. Мне не очень хотелось, чтобы они видели, как я вылезаю на крышу.

Оказавшись снаружи, я выпрямился и крепко ухватился за парапетную плиту. Камень еще хранил тепло прошедшего дня, чего не скажешь о сточном желобе под ногами. Думаю, было час или два ночи. По календарю должно было наступить равноденствие, но заря еще и не думала заниматься. Луна безраздельно царила на небосклоне. Редкие облака призрачной пеленой укрывали звезды. Где-то ухала сова Я выглянул за парапет и будто оказался на краю утеса такой головокружительной высоты, что мне почудилось, будто все предметы внизу расплываются и раскачиваются. Прямо передо мной лежала наша недавняя сценическая площадка. Перед ней – зрительские ряды. Чуть поодаль – грабы, окружающие сад. Слышалось мягкое журчание фонтана. И отдаленный собачий лай.

Вытянув шею и повернув голову, я увидел край дома, а дальше, за угловой башенкой, освещенную луной кромку леса, где окончил свои дни слабый умом Робин. Как быстро Филдинг изменил свое мнение и признал, что дикарь умер собственной смертью, – если только можно сказать так про самоубийство!

Я вновь перевел взгляд на сад. Как обнаруживалось с высоты, планировка его напоминала шахматную доску. С одной стороны он был разделен на клетки тропинками и низкими изгородями, а лунное сияние было достаточно ярким, чтобы освещенные его части отбрасывали густые, темные тени. С другой – скульптуры, фонтан Нептуна и летняя беседка были подобны фигурам, расставленным по клеткам и готовым к игре или уже передвинутым.

Я моргнул. Потом моргнул еще раз. Мне показалось, что в лунном свете одна из беломраморных скульптур, расположенных в центральной части сада, шевелится. Вот замерла, а теперь опять шевелится… У меня мурашки поползли по коже. Потом я заметил, как неясная тень отделилась от обширной темной части сада и двигается навстречу освещенной.