Но все же тут чувствовался злой умысел человека. И тому доказательством стал Генри Аскрей-младший, которому надлежало в день летнего солнцестояния обручиться с наследницей Морлендов. Он показался на одной из тропинок сада, пока Освальд и бывшие с ним слуги отходили от первого шока и ужаса. Молча они разглядывали тело, соображая, как осторожнее всего снять его с гномона, чтобы унести в дом. Аскрей был в одной рубахе и бриджах. На лице его читалось недоумение. Одежда была сплошь запачкана кровью, бесспорно, его отца. Ему начали задавать вопросы, но он отмалчивался или же просто был не в состоянии говорить. Он остановился, слегка приоткрыв рот и даже не посмотрев (как позже вспомнили) на тело Элкомба. Потом вновь пошагал, словно был не в себе, словно его вовсе не касалось, что это утро – утро его женитьбы Освальд отдал приказ остановить его, двое крепких ребят схватили сына и наследника погибшего хозяина, отвели в дом и заперли в одной из комнат на нижнем этаже.

Я едва ли могу описать то оцепенение и последовавший за ним беспорядок, воцарившиеся в поместье, едва разлетелась новость об убийстве Элкомба. Смерть любого человека оставляет мрачный отпечаток в душах тех, кто его хоть как-либо знал. Так было со смертью Робина. Но эта, вторая по счету страшная смерть не шла ни в какое сравнение со смертью лесного жителя. Вернее, потрясение от нее. Поскольку один человек ушел в иной мир, обитая лишь на границе с миром людей, а второй жил в самом его центре. Чтобы объяснить точнее, Элкомб был вроде огромного колеса, от движения которого зависели сотни простых людей, от садовников до пивоваров, от поваров до егерей. Любили ли лорда или ненавидели, или же он с презрением относился к своим подчиненным – было не важно. Он являлся гарантом того, что множество мужчин, женщин и детей могут рассчитывать на кров, еду и одежду в обмен на работу в его поместье. И эта смерть, причем смерть при странных обстоятельствах, перевернула мир Инстед-хауса вверх дном.

Даже мы почувствовали всю горечь потери. В конце концов, Элкомб пригласил нас в свой дом, и, каковы бы ни были причины его к нам благосклонного отношения, мы могли только благодарить его за проявленное к нам внимание.

Однако беда была не столько в подвешенном состоянии, в котором оказались подчиненные лорда, сколько в его последствиях.

Во-первых, смерть Элкомба стала настоящим семейным горем для леди Пенелопы и Кутберта. Вдова весь день не выходила из покоев, Кутберт вообще исчез. Для них ужасным ударом было узнать, что виновник смерти Элкомба – это их плоть и кровь. Истинный кошмар отцеубийства.

Но это еще не все. Наступавший день должен был быть ознаменован важным событием для Инстед-хауса. Самые знатные люди страны съехались сюда на бракосочетание Генри Аскрея и Марианны Морленд. Но теперь отец жениха был зверски убит, а сам жених заперт в собственном доме. Раскол и ненависть в знатной семье явились миру в самой неприглядной и страшной форме.

Разумеется, о свадьбе уже не было речи.

Прежде чем день подошел к концу, большинство гостей разъехались по домам, кто с каменным лицом, кто с заплаканным. Я был свидетелем того, как Морленды садились в свою карету. Люди склонны с интересом наблюдать за тем, как другие переносят физические или душевные муки, так что я оценивающе рассматривал чету Морлендов, заметно утерявших свой вчерашний блеск. Лица их прелестной дочери я не видел – она опустила вуаль. Но когда она садилась в богато украшенную карету, споткнулась, и мать подхватила Марианну под руку. Внезапно я проникся сочувствием к этой девушке, с которой даже не имел чести разговаривать и к которой ни разу не был ближе чем в десяти ярдах. Вряд ли она сама выбрала Генри Аскрея себе в мужья. Скорее всего, за нее это сделали охотившиеся за титулом родители. Кто знает, по собственной воле она шла под венец или смирилась с желанием родителей?

Как я заметил прошлым вечером, между будущими мужем и женой особых проявлений чувств не было: ни обожающих жадных взглядов, ни коротких рукопожатий.