Солнце исчезло, и тогда Исеулт тихо запела на своем языке. Она объяснила мне, что это песня о короле Артуре, о том, как он прислонил к луне лестницу и сплел сеть из звезд, чтобы сделать плащ для своей королевы Гвиневеры. Голос Исеулт несся над сумеречной водой, скользил между тростниками, а у нас за спиной тускло горели в сгущающейся тьме костры датчан, охраняющих корабли. Где-то далеко выла собака, ветер дышал холодом и моросящим дождем, ерошившим черную водную гладь.

Исеулт перестала петь, когда перед нами встал Брант.

— Здесь будет великая битва, — негромко проговорила она, и ее слова застали меня врасплох.

Я решил, что она все еще думает об Артуре и представляет себе, как спящий король вырвется однажды из своей земляной постели.

— Разразится великая битва за холм, — продолжала она, — за этот крутой холм, и там будет белая лошадь, и по склону потечет кровь, и датчане побегут от сахсов.

Сахсами она называла нас, саксов.

— Ты видела это во сне? — спросил я.

— Да, видела, — ответила Исеулт.

— Значит, так и будет?

— От судьбы не уйдешь, — сказала она, и я ей поверил.

Тут нос плоскодонки царапнул по суше — мы причалили к острову. Уже стояла кромешная тьма, но на берегу горели костры, над которыми коптилась рыба, и в их неярком свете мы отыскали путь к дому Элвид, сложенному из стволов ольхи и покрытому тростниковой крышей. Я нашел Альфреда возле очага: король с отсутствующим видом смотрел на огонь. Элвид, двое воинов и сопровождавший нас местный житель чистили угрей в дальнем углу хижины; там же трое детей вдовы плели из ивовой лозы верши, а четвертый потрошил большую щуку.

Я присел у огня и стал ждать, пока его тепло оживит мои замерзшие ноги.

Альфред часто заморгал, будто удивился, увидев меня.

— Ну, что датчане? — спросил он.

— Ушли в глубь страны, — ответил я. — Остались только шестьдесят или семьдесят человек — охранять корабли.

Я скорчился у огня. До чего же холодно: неужели я когда - нибудь снова согреюсь.

— Там есть еда, — туманно сказал Альфред.

— Вот и прекрасно, — ответил я, — потому что мы с Исеулт умираем с голоду.

— Нет, я имею в виду, что на болотах есть еда. Ее хватит, чтобы прокормить целую армию. Мы сможем совершить на датчан налет, Утред, собрать людей и напасть. Но этого недостаточно. Я тут думал. Весь день думал.

Теперь он выглядел лучше, боль явно отпустила его. Я подозревал, что Альфреду требовалось время, чтобы подумать в тишине и покое, и он нашел все это в вонючей хижине.

— Я не собираюсь убегать, — твердо проговорил он. — Я не отправлюсь во Франкию.

— Хорошо, — сказал я, хотя мне было так холодно, что я почти не слушал его.

— Мы останемся здесь, — продолжал король, — соберем армию и отвоюем Уэссекс обратно.

— Хорошо, — повторил я.

Тут я почуял, что пахнет чем-то горелым. Очаг был окружен плоскими камнями, и Элвид пекла на них дюжину овсяных пресных лепешек; те края лепешек, которые были ближе всего к огню, уже почернели. Я передвинул одну из них, но Альфред нахмурился и жестом остановил меня, боясь сбиться с мысли.

— Вся беда в том, — сказал он, — что я не могу позволить себе сражаться в маленькой войне.

Я не представлял, каким образом мы можем сражаться в какой-нибудь другой войне, кроме маленькой, но промолчал.

— Чем дольше датчане тут остаются, — продолжал король, — тем крепче становится их хватка.