— Эту тарелку сделали для меня, — ответил я.

Он перевернул тарелку, что потребовало некоторых усилий, так как она была тяжелой, и указал на царапины на серебре, заметив:

— Она очень старая.

— Ее сделали в Ирландии, — с достоинством проговорил я, — и, без сомнения, люди, которые перевозили тарелку через море, небрежно обращались с ней. Вот и все.

Епископ знал, что я лгу, но меня это не заботило.

— Вообще-то в Уэссексе тоже есть серебряных дел мастера, которые могли бы сделать для тебя дарохранительницу, — недружелюбно вставил один из священников.

— Я подумал, что вам понравится именно эта. — Я наклонился и забрал тарелку из рук епископа. — Но если вы предпочитаете работу восточных саксов, я могу…

— Отдай! — воскликнул Алевольд.

Я и не подумал послушаться, и тогда его голос стал умоляющим:

— Это очень красивая вещь.

Мысленно он уже видел эту дарохранительницу в церкви, а может, и у себя дома, и жаждал обладать ею.

Воцарилась тишина, епископ не сводил глаз с тарелки. Знай священник о ее существовании заранее (хорошо, что я не рассказал про тарелку Милдрит), он загодя обдумал бы, как себя вести, но теперь Алевольд хотел только одного — любой ценой заполучить серебряную дарохранительницу.

Служанка принесла ему кувшин, и он махнул рукой, веля ей выйти. Девушка, как я заметил, была рыжеволосой.

— Итак, ты приказал изготовить для себя тарелку, — скептически проговорил он. — И где же это было?

— В Дифлине.

— Так вот, значит, куда ты ходил на королевском судне! — вновь встрял один из священников.

— Мы патрулировали побережье, — объяснил я, — только и всего.

— Цена этой тарелки… — начал было Алевольд, но замолчал.

— С огромной лихвой перекрывает долг Милдрит, — подсказал я.

Вероятно, я преувеличил, но лишь самую малость, и я видел, что Алевольд готов сдаться. Похоже, я получу то, что желаю.

Итак, долг церкви был аннулирован. Я настоял, чтобы это было зафиксировано письменно, причем в трех экземплярах. Мало того, я заставил переделать бумагу. То-то все удивились, когда я, сумев прочитать документ, обнаружил, что на первом клочке пергамента нет ни слова о намерениях церкви отказаться от прав на урожай, собранный в моем поместье. Это было исправлено, и я позволил епископу оставить себе одну копию, а себе взял две другие.

— Тебя не привлекут к суду за долги, — сказал епископ, прикладывая печать к воску на последней копии, — но все же остается вопрос о вире за Освальда.

— Я полагаюсь на справедливое и мудрое суждение уважаемого епископа, — ответил я, развязывая висевший на моем поясе кошелек и вынимая оттуда золотой слиток.

Позаботившись о том, чтобы Алевольд заметил, что в кошельке еще осталось золото, я положил слиток на тарелку и сказал:

— Освальд был вором.

— Его родные поклялись, что он не воровал, — заметил священник.

— А я приведу людей, которые поклянутся в обратном, — заявил я.

Торжественные клятвы имели в суде большую силу, но поскольку обе стороны могли привести огромное количество лжесвидетелей, то судьи обычно выносили приговор в пользу тех, чья ложь выглядела более убедительно, либо же тех, кто добивался сочувствия зрителей. Но лично я предпочитал заручиться сочувствием епископа. У родных Освальда наверняка было много сторонников в окрестностях Эксанкестера, но какой аргумент сравнится с золотом.

Так я рассуждал, и жизнь подтвердила справедливость моего суждения.