Так я рассуждал, и жизнь подтвердила справедливость моего суждения.

К удивлению Милдрит, долг был погашен, а семье Освальда, желавшей получить виру в размере двухсот шиллингов, было отказано. Я даже не потрудился прийти на суд, положившись на убеждающую силу золота, и не ошибся — епископ посчитал требование виры безосновательным, заявив, что отлично знает: Освальд был вором. Итак, я выиграл суд.

Правда, это не сделало меня более популярным. Для людей, живших в долине Уиска, я был незваным пришельцем из Нортумбрии и, что еще того хуже, язычником. Однако никто не осмеливался открыто бросить мне вызов, потому что я никогда не покидал свое имение в одиночку, всюду появляясь в сопровождении своих людей, вооруженных мечами.

Урожай был собран и амбары наполнены. Теперь, казалось бы, наступило самое время для прихода датчан: они могли не сомневаться, что найдут еду для своих армий. Однако ни Гутрум, ни Свейн не пересекли границы.

Затем пришла зима, мы забили скот, засолили мясо и сделали студень из телячьих ножек. Я все ждал, не зазвонят ли церковные колокола в неурочное время (то был бы знак, что датчане на нас напали), но колокола молчали.

Милдрит молилась, чтобы мир продолжался подольше, а я был молод, полон сил и откровенно скучал, а потому молился, чтобы мир поскорее кончился. Она молилась христианскому Богу, а я взял Исеулт в леса на холме и принес жертву Ходеру, Одину и Тору. И боги услышали меня, потому что вскоре три пряхи, что сидят у подножия Иггдрасиля, вплели в мою жизнь красную нить.

Судьба правит всем, и почти сразу после датского праздника Йоля в Окстон прибыл королевский посланец, который привез мне вызов от самого короля.

Появилась вероятность того, что сон Исеулт сбудется и Альфред действительно даст мне силу, потому что мне было приказано явиться в Сиппанхамм на встречу с королем. Меня вызывали на витан.

Глава пятая

Милдрит была в восторге от того, что меня пригласили к королю. Витан был королевским советом, в заседаниях которого участвовали только самые богатые и знатные, и ее отец никогда не удостаивался подобной чести. Витанагемот (так полностью называлось это собрание) всегда созывали в день святого Стефана, в первый день после Рождества, но мне было велено явиться туда на двенадцатый день Рождества, что дало Милдрит время привести в порядок мои одежды. Их требовалось прокипятить, отскрести и хорошенько вычистить щеткой, и три женщины трудились над этим три дня, прежде чем Милдрит уверилась, что я не опозорю ее, появившись в Сиппанхамме, словно бродяга-оборванец.

Милдрит, разумеется, туда не позвали, да она и не ожидала, что будет меня сопровождать, но взяла за правило рассказывать всем соседям, что меня пригласили на витан, чтобы я дал совет королю.

— Ты не должен это носить, — попросила она, указав на мой амулет в виде молота Тора.

— Я всегда его ношу, — ответил я.

— Тогда спрячь его. И не держи себя так вызывающе!

— В каком смысле?

— Слушай, что говорят другие. Веди себя поскромнее. И не забудь поздравить Одду Младшего.

— С чем?

— Как с чем? С женитьбой. Скажи, что я молюсь за него и за его невесту.

Она снова была счастлива, ибо не сомневалась, что, уплатив долг церкви, я вернул расположение Альфреда, и ее хорошее настроение не испортило даже известие о том, что я беру с собой Исеулт. Сперва Милдрит выразила некоторое недовольство, но потом рассудила, что, если Исеулт возьмут к Альфреду, это будет только справедливо.

— Раз она королева, — сказала Милдрит, — ей и надлежит жить при дворе Альфреда. А здесь ей не место.

Жена настояла на том, что нужно отнести в церковь Эксанкестера серебряные монеты и раздать их бедным, а также отслужить благодарственный молебен в честь того, что я вернул себе милость Альфреда.