Бабка Пупырко любила проявлять бдительность. Когда она плавала буфетчицей на грузопассажирских кораблях Черноморского бассейна, насчет бдительности у них дело было поставлено.

Перед каждым выходом на берег в иностранном порту экипажу говорили, что надо опасаться провокаций со стороны западных спецслужб. Бабке Пупырко такое внимание западных спецслужб очень льстило. Вот она, простая советская буфетчица, еще с корабля не успела сойти, а какой-нибудь ихний майор, а то и полковник уже приготовил свою грязную провокацию и ждет не дождется, когда она попадет в его паучьи сети. Но не тут-то было! Она ни разу не попалась! Потому что подозревала всех. Мелких торговцев, которые в своих лодках подплывали к борту корабля, мальчишек, нырявших у причала за монетками, уличных продавцов мороженого, полисменов и обычных прохожих.

Своих товарищей по экипажу она подозревала особо, поскольку предать могут только свои. Она записывала, кто куда на берегу ходил, с кем разговаривал и что купил. Записи она передавала куда следует. Вот это и называлось бдительностью.

Одно время бабка Пупырко считала, что их домашнее «куда следует» — это соседка-контрразведчица. В блинковском почтовом ящике стали появляться написанные круглым детским почерком бабкины наблюдения: кто сколько раз прошел мимо ее двери, кто купил новый телевизор, кто поздно возвращается домой. Мама думала, что это какая-то игра младшеклассников. Глаза у нее открылись, когда бабка Пупырко пришла узнать, нельзя ли за бдительность получить в контрразведке прибавку к пенсии.

С тех пор они друг друга невзлюбили, но мама это никак не показывала, а бабка Пупырко при каждом удобном случае учила ее контрразведывать и называла всех офицеров дармоедами.

И вот они сидели, как «Два мира, две судьбы» из книжки «Советская политическая карикатура 40-х — 50-х годов». Маленькая гибкая мама, которая всю жизнь училась и делала опасную и трудную даже для мужчин работу, и огромная бабка Пупырко, которая училась мало и через пень-колоду, а работала поближе к продуктам.

Но мама при всем том не считала себя ни особенно умным, ни особенно героическим человеком. Хотя и последним человеком она себя не считала. Как-никак, подполковник контрразведки, муж — ботаник, сын — финансово одаренный подросток. Тут ни прибавить, ни отнять.

А бабка Пупырко считала себя не водоплавающей буфетчицей на пенсии, не матерью князя Голенищева-Пупырко-старшего и не бабушкой князя Голенищева-Пупырко-младшего. Она без всех этих утомительных подробностей просто считала, что до ее рождения мир не знал и после ее смерти не будет знать такого абсолютно совершенного существа, как она, бабка Пупырко. Это казалось ей настолько очевидным, что бабка даже и не гордилась своим абсолютным совершенством. Не гордится же, к примеру, еж тем, что он еж, а мальчик — тем, что он мальчик. Ну, мальчик и мальчик. Ну, абсолютное совершенство и абсолютное совершенство, даже похвастаться нечем.

И вот бабка Пупырко со своих почти божественных высот объясняла маме, кто она такая есть.

Бабка, в общем, ничего нового не придумала. Она только своими словами пересказывала то, что говорят об армии по телевизору. Но слов у нее было немного, и слова были злые.

По телевизору говорили, что воевать мы ни с кем не собираемся, и России не нужна такая большая армия, которая не сеет, не пашет и не торгует в коммерческих киосках, а только тратит деньги. А бабка Пупырко говорила:

— Бездельники вы и дармоеды.

Сейчас для всех трудное время, говорили по телевизору, и армия не должна обижаться на то, что платить за службу стали не вовремя и мало.

— Правильно вам не плотют, — переводила бабка Пупырко.

Армию надо сократить, говорили по телевизору.